Аутентификация

      Стоит ли говорить о том, что всё-таки суицид не выход? И не потому, что твои проблемы не закончатся, нет. Скорее потому, что у тебя совсем нет гарантий на смерть.       Тем более, быструю и безболезненную.       Чонгук вот не умирает. Он резко просыпается ночью, хотя рассчитывал больше никогда.       Потом рвота, ощущение, что сходишь с ума, помутнение сознания, рвота, крики в тишине ночи, опять рвота, спутанные мысли, действия, снова рвота, скорая, больница. И нет, Чонгука не забирают в так называемую «дурку», а везут в самую обычную больницу, где, в отличие от доброго фельдшера-омеги, ему угрожают, что на этом его жизнь закончена, что сейчас его госпитализируют, что, в свою очередь, лишит его прав на дальнейшее нормальное существование: на работу, отношение общества, право водить машину, жить. Поэтому Чонгук трясущейся рукой пишет отказ от госпитализации. Лишь бы всё это быстрее закончилось.       Но ничего не заканчивается. Он проводит свою первую ночь после воскрешения на больничной койке в одиночестве, изредка проваливаясь в галлюциногенный сон. В 5:45 он, шатаясь и идя по кривой, выходит из больницы после прослушанной лекции от медсестры о том, что так делать нельзя, что жизнь одна, а это всё глупости молодёжи. Вызывает такси и едет домой. Принимает душ, собирается и едет также на такси на работу, где не может нормально провести даже одно занятие: его шатает, окружающих он слышит словно через толщу воды, не понимает то, что сам же говорит и в итоге отпрашивается домой.       Чонгуку 26 лет и он пытался покончить с собой.

***

      – Да, отец, мне уже лучше. Да, всё выполняю. Кажется, мы договорились на послезавтра, надо посмотреть, – Чонгук устало трёт глаза в затянувшуюся как обычно паузу и тихо выдыхает. – Ладно тогда, спокойной ночи, целую. Пока.       Он сбрасывает звонок и откладывает телефон на стол. Прошла неделя. Только, или аж - он не знает. Не то, чтобы время стало течь как-то иначе, просто ему теперь всё равно. После пробуждения он не обрёл никаких супер-сил, только, вероятно, привлёк такие же супер-проблемы. Он не уверовал резко в Бога, не раскаялся за случившееся, сколько бы найденный отцом психолог не заставлял его повторять: «Прости меня, боженька, за то, что посмел распорядиться своей жизнью».       Чонгук откидывает с лица только окрашенные в натуральный цвет волосы и идёт в душ. Завтра на работу.       Да, вот так. Попытка суицида не изменила в его жизни буквально ничего. Его всё так же ждут в университете, где он ведёт восемнадцать пар в неделю на кафедре корейской литературы. Ему всё так же нужно платить за квартиру и кредит. Нужно так же улыбаться студентам и коллегам. Готовить диссертацию. Общаться. Есть. Пить. Жить.       Ничего не поделаешь. Хотя…       Чонгук усмехается и отбрасывает эту мысль. Единственное, что он почерпнул из всей этой ситуации: полпачки антидепрессанта максимальной дозировки недостаточно, чтобы убить. Пробовать ещё раз страшно. Вдруг опять ничего не выйдет. Да и уже как-то всё равно. Не получилось, значит, видимо, ещё рано. Значит, кому-то он здесь ещё нужен. Так сказал психолог, которого нашёл сам Чонгук. И ему правда хочется верить.       Парень ложится в кровать, накрываясь одеялом. По телу пробегает дрожь. Именно так он и лежал в ту самую ночь, закрывая глаза с надеждой. Надежда не оправдалась. А сейчас осознает себя в этой кровати впервые за прошедшую неделю, проведённую у дедушки в пригороде Пусана, куда отвёз его отец.       В первые несколько дней Чонгук плакал. Он ужасно сожалел. Нет, не о содеянном, а о том, что у него не получилось. Думал, что отец влепит ему затрещину, но тот только ругался, не в силах, видимо, поднять руку на сына-омегу. А папа… С папой всё сложно. Единственное, что Чонгук запомнил из его «утешительной речи», так это то, что на следующий день после признания сына в совершённом, он сказал, что если Чонгук попробует сделать это ещё раз, то сразу же сделает также и не даст ему покоя даже за чертой.       Чонгук всхлипывает, но не даёт себе расплакаться, лишь переворачивается на другой бок, сильнее зарываясь в одеяло. Его ждёт ещё одна ночь без сна перед завтрашним выходом на работу, а пока нужно как можно старательнее абстрагироваться, чтобы вновь не утонуть в ненужных мыслях.

***

      Тэхён потягивается в попытке размять затёкшие мышцы, но словно делает только хуже, уже через секунду скручиваясь от боли обратно и совсем не по статусу кряхтя.       – Господин директор! – В кабинет с беглым стуком врывается секретарь, опасно споткнувшись в спешке об порог. – Прошу прощения! Нам только что поступила информация о том, что на одном из объектов поднялся бунт, - понижает голос запыхавшийся бета и с опаской смотрит на Тэхёна, продолжая уже с меньшим запалом. – У нас такое впервые, это не новый объект, подробной информации нет, известно только то, что дело дошло до поножовщины. Туда уже выехал господин Мин Юнги…       – Полицию вызвали? – Тэхён на секунду нервно дёргается в кресле, услышав, что его друг уже выехал на чёртову поножовщину на объекте. Не то, чтобы Юнги совсем дурак, чтоб лезть на рожон без полиции, просто... Тэхён устал. Недавняя потеря одного из сотрудников во время покушения на него самого не прошла даром. Тэхён просто устал. Устал, только и всего.       Стоит ли говорить, что для Ким Тэхёна, директора одной из ведущих компаний в бизнес-индустрии, смерть – это не выход? Его как-то никто не соизволил предупредить, что всё может настолько закрутиться, что даже в современном мире, в век разума и технологий, правит тупая жестокость, обуславливающая уже три покушения на его жизнь за последние два года. Тэхёну 36, но он и правда несколько устал.       Устал от вечных передряг в его компании, поднявшейся на второе место по доходности в стране и на данный момент активно расширяющей свои границы за пределами Кореи. Устал от постоянного страха за подчинённых, в составе которых у него сейчас, больше к сожалению, чем к счастью, есть близкие и единственные друзья, жизнью стоящие за него горой. Устал от одиночества, но не способен его решить. Не способен подпустить к себе кого-то. Найти либо кого-то чрезвычайно чистого, сумеющего его починить, либо такого же травмированного, с которым в омут с головой.       Не то, чтобы ему не хочется семьи или хотя бы просто омеги рядом. Не можется. Устал. Да и кому он, такой поломанный жизнью, нужен. Ради чего? Денег? Сейчас это всё, что у него есть. Он уверен, что на данный момент не сможет дать другому человеку абсолютно ничего. Ни нежности, ни заботы, ни уж тем более любви. Стал слишком циничен для этого, уже как четыре года не подпуская к себе ни одного омегу. Хоть Чимин и говорит, что Тэхён просто хочет казаться тем самым заплесневевшим сухарём, на самом же деле скрывая свою истинную сущность под толстой каменной породой. Тэхён уже привык верить в то, что вот он сам – настоящий. Такой, каким его сделал мир бизнеса и постоянных передряг. Тэхён скидывает с себя секундный морок и встаёт из-за стола, не дожидаясь ответа секретаря.       – Готовьте машину.       – Но, директор… Вы не можете, на вас же только недавно было покушение, вас там просто разорвут…       Тэхён не дослушивает беспокойного лепета побледневшего беты, хватая со спинки кресла пиджак.       – Если уж дошло до поножовщины… Пусть отдел внутренней безопасности начинает расследование. Выяснить, кто был зачинщиком, с чьей подачи, – на ходу раздаёт указания еле поспевающему за его быстрым шагом секретарю. – Вызвать Хосока, пусть лично этим займётся. Не распространяться. Не верю, что сами рабочие это затеяли. Думаю, вопрос в подрядчике.       Уже садясь в машину на подземной парковке, Тэхён придерживает дверь, обращаясь к застывшему рядом секретарю:       – Чимина к этому делу не подпускать. Звоните Юнги, пусть возвращается.       Уже захлопнув дверцу, Тэхён боковым зрением видит сочувствующий взгляд секретаря Ли, но старается не зацикливаться. Не хватало ещё, чтобы мужа его беременного лучшего друга разорвала обозлённая толпа рабочих. А что же тогда сам Тэхён?       Тэхёна не жалко. Ему не к кому возвращаться. Некуда идти. Нет, физически, есть, конечно, дом, но это не то.       Кажется, Тэхён сбился с пути и больше не может найти дорогу.