Распуститься

— Разве… мы живём не для того чтобы умереть в итоге? — задержались в чёрной макушке слова.  Может, они и звучали как конец, как шаг в беспросветную пропасть, к которому ещё не готов. Тем не менее, мысли в голове проносились спокойно, задерживаясь лишь на мгновение. Пусть и кончики пальцев немели от страха, пусть и позволял ей заполнять голову лишь на мгновение. Да, это действительно был приговор, приговор к которому привыкаешь со временем, даже если ты обычный ребёнок.  Даже если не хочешь умирать.  Даже если жизнь всегда больше напоминала кошмар — уже давно привык. Люди такие существа, способные приживаться ко всему на свете. Лишь одна голова, психика — предатель. Она касается воспоминаний предельно болезненно, дабы выжечь изнутри.    Но Иван не забыл. Помнил всё, до последней царапины. Прошлое, которое пахло голодом, кровью и… огнём.  Да, этот приятный запах пепла и горящего дерева, горящего себя…  То, чем он больше никогда не сможет заняться, будучи в Саду Анакта. Не сможет больше никогда погрузиться в тот акт жалости. Жалости к себе.  Но это не так уж плохо. Зато теперь он мог сосредоточиться на учёбе, подлизывании сегейнам и налаживании каких-никаких социальных контактов среди детей. В новой реальности не нужно думать, выживет ли он завтра. Завтра — да, через несколько лет? Вряд ли.  Безусловно, они все были обычными питомцами, не способные думать сами за себя. Носили одинаковую одежду, пели одинаковые песни, молились одному и тому же Богу, но Иван отличался. Он был выращен не в искусственной безопасности, не в стерильных условиях.  Его детство было как постоянная борьба, только за одно существование. Оно было как венок из клематиса, на который хором наступали дети, не замечая у себя под ногами. А сам Иван был тем цветком, истерзанным и грязным, тем, кому не суждено вновь распуститься.  Пока другие дети могли осматривать лишь четыре стены и свою биологическую мать, Иван видел нечто очень яркое, нечто очень страшное и ослепляющее, даже больше, чем огонь.  Люди называли их звёздами. Настоящими.  Не такие, переполненные фальшью, как те, что показывали в пределах сада. Не примерный образ, совсем не соответствующий реальности, изображённый Тиллом на бумаге. А те, что удалось запечатлеть собственными глазами. Те, что навсегда отпечатались в памяти, оставляя на сердце кровавый след, пленив своей красотой. На вкус они было как восхищение, страх и тихие слёзы: солёные и бессмысленные. Он часто вспоминал как воровал у мальчика карандаши. В этом была двойная выгода: Тилл обратит внимание, пусть Иван и получит по шапке. А ещё можно попробовать запечатлеть звёзды не только в голове, но и на бумаге, как что-то физическое. Как что-то, созданное своими руками, до чего он мог бы дотянуться.  Ох, как же хотелось показать это сияние Тиллу, навсегда запечатавшееся в его сознании. Он просто обязан был увидел как выглядит настоящее чудо. Хотелось, чтобы этот мальчик запомнил его не только как странного питомца — того Ивана, который почему-то был ниже и казался слабее остальных. Не только как дурного мальчишку, который только и мог, что воровать его вещи, говорить неприятные слова и щупать постоянно.  Ивана, у которого, казалось, привилегий было больше, чем у остальных, и знаний соответственно.  А значит, возможностей — тоже.  Хотелось хоть как-то выразить свои чувства, которые и сам не до конца понимал. Хотелось, чтобы он подпустил ближе, не бил, не отталкивал, просто позволил быть рядом. Хотя, даже если будет бить и ненавидеть, но позволять сидеть у его ног — Иван согласен.   И всё же… в глубине души мечтал о тех неловких, неопределённых, но безусловно невинно-нежных чувствах, которые испытывали друг к другу Суа и Мизи.  Суа, переплетающая пальцы с розоволосой девочкой, так болезненно-ярко отпечаталась в памяти Ивана. Он слишком наивно верил в их схожесть: то же ощущение одиночества, тот же взгляд на мир, та же тёмная любовь, покрытая ложью. Но кое-что в этой любви разительно их отличало.  Мизи тоже держалась за руку Суа, крепче переплетав их пальцы. Она тоже целовала её руки и лежала с ней в обнимку на искусственной траве.  Она тоже была неимоверно привязана.  А он не умел любить, не умел показывать свою привязанность, не умел заботиться.  И знал, что Тилл к нему не привязан.  Лишь видел когда-то, как он протягивал Мизи рисунок, а девочка, смеясь, поцеловала его щёку в знак благодарности.  Если он нарисует то, что понравится, его тоже ждет награда?  Хотя, вряд ли, Иван понимал, что для Тилла он странный. Знал, что раздражает, напрягает только одним своим присутствием. Знал, что Тиллу не нужна его компания, не нужен Иван.  Его любовью была она — Мизи.  Однако разве это был не единственный шанс привлечь к себе внимание, и не только с дурной стороны? Эта мысль не покидала голову. Засела в ней, мешая спокойно выполнять свои обязанности питомца.  И даже когда пытался, руки не могли воспроизвести это восхищение, те чувства, которые захлестнули в один-единственный, жалкий миг его жизни. Но как же хотелось показать своей звезде эти кометы, эти созвездия, образующие загадочные картины. Как же хотелось держаться за руки, создавать этим неясным образам форму. Тилл ведь был самой сияющей, самой чарующей из всех, что он когда-либо видел. Такой яркой, что кроме неё не удавалось заметить никого.  Его мерцание было не похоже на яркий, палящий свет, исходящий от Мизи. Это было что-то лёгкое, не такое слащавое, но до безумия настоящее. Что-то такое честное и далёкое от него. То, что навсегда останется недосягаемым.  Не нашлось другого человека, что задел бы искру света в этой маленькой, но такой испорченный душе.  Но почему именно Тилл должен гнить в этой мерзкой цикличности? Иронично, что его чувства были пропитаны тьмой и сожалениями. Они были похожи на извинения, которое не успел сказать. На взгляд, который не смог встретиться с чужими глазами. Похожи на мягкий поцелуй, который никогда в жизни не осмелился бы передать.  Он хлопнул себя по лбу. Ну и книжек ему принёс опекун. Хоть бы ради приличия фильтровал знания, которые передаёт вместе с человеческими буквами. — Ты что, идиот? Почему бьёшь себя без причины?  Иван вздрогнул.  Точно, он ведь тут не один. Они с Тиллом сейчас сидели на его любимом месте во всём саду. Или, правильнее будет сказать, что он просто постоянно сидел именно там. Иван обычно был рядом и доставал мальчишку, не понимая, почему постоянно получает оплеухи от него.  Но сейчас было настолько непривычно тихо, что почти забыл о мальчике. Возможно, это из-за книжки в руках, а может, Тилл пребывал в каком-то странном настроении.  Иван улыбнулся, обнажая белоснежный клык. — Тебе так интересно наблюдать за мной? — спросил он, подпирая голову рукой. Наверное, сейчас брюнет выглядел так, будто хочет получить по лицу.  Тилл вздрогнул и отвернулся, снова что-то чёркая в своём блокноте, почему-то он выглядел очень взволнованным.  — Не неси ерунды! На драку нарываешься? — голос был больше тревожным, чем злым. Иван лишь выдохнул. Стало интересно: что там такого чёркает Тилл, раз сразу отвернулся, как только Иван посмотрел? Что такого скрывается в его блокноте, что настроение мальчика так резко переменилось? Всегда, когда проводили время вместе, всё заканчивалось минимум спором, максимум дракой до кровавых соплей, но сейчас атмосфера почти неловкая.  Иван что-то ответил и тихонько приподнялся, на четвереньках подходя к ничего незамечающему Тиллу. Ну вот сейчас точно будет драка, но ничего не поделаешь, слишком любопытно. В последний раз Иван видел его таким смущенным, когда тот рисовал Мизи. Что же он там такое секретное прячет? Неужели перешёл на любовные письма?  Тилл как-то огрызнулся на его слова, но Иван уже не слышал. Он застыл.  На листке был изображен чёрный глаз и что-то похожее на волосы. Возможно, Иван бы не совместил этот рисунок с собой, если бы не чёткое лицо рядом.  Он, держащий венок из клематиса на кончиках пальцев, улыбается, почти смеётся. Притом так нежно и чисто, будто и не он, словно Тилл изобразил другого человека, чья жизнь никогда не была тронута грязью и кровью. Руки сами сжали искусственную траву, глаза распахнулись шире: сейчас моргнёт и видение исчезнет. Неужели желаемое может так исказить восприятие, что мозг сам подменяет суровую реальность?  — Неужели я действительно так выгляжу, когда улыбаюсь? — пронеслось в голове.  Клык едва виднелся из-под губ, в глазах чистое веселье. Никогда в жизни не поверил бы, что способен выглядеть так: слишком светлый, слишком счастливый, слишком невинный. Слишком… живой.  Но это ведь рисунок Тилла. Значит… именно таким он его видит? Его? Ивана?  Наверное, это было в тот день, когда все дети обменивались друг с другом венками, и Иван, смущаясь, тоже решился подарить один, наглядевшись на пример других.  Тилл ощутил чужое дыхание у шеи, и только сейчас заметил, что за ним наблюдает два жутких глаза.  Он вздрогнул, а Иван предусмотрительно отодвинулся. Он не слышал что тот говорил, не слышал, как Тилл возмущался и пытался оправдаться. Очарованно смотрел на его горящие щёки, не то от стыда, не то от смущения.  Тилл не подарил ему этот рисунок, нет.  Но… разве он не имеет права отблагодарить его, просто за то, что тот омрачил его образом этот блокнот, вдоль и поперек наполненный такой солнечной Мизи?  Ему очень хочется. Пожалуйста. Он не знал, имел ли право на такой жест. Не знал, как отреагирует Тилл. Но в голове снова и снова всплывала мысль, воспоминание: жгучее, пусть и не ревностное, но тёмное. Розовые волосы и заливистый смех не выходили из головы. Как и тот поцелуй: лёгкий, как ветерок, ласкающий кожу, почти невесомый — полон одной лишь благодарности, не более.  Но чувства Ивана куда более сложны, он не знал, как по-другому. И даже сейчас был обязан Мизи за это простое знание. Нежно, как никогда не ожидал от себя, коснулся мягкой щёки губами. Так, будто это могло охладить жар, исходящий от неё. Касание было столь осторожным, будто он боялся спугнуть, будто ещё немного и Тилл испарится, учуяв неладное. Пнёт его и убежит, как всегда, словно касалось мерзкое существо, хуже, чем любой из сегейнов.  Так же быстро отстранился, ощущая едва уловимое дыхание — прерывистое, чуть сбившееся, всё такое же пылкое и горячее, каким был и сам.  И тут же заглянул вглубь бирюзовых глаз, почти боясь увидеть реакцию. Но в них отражалось только искреннее удивление.  А щёки всё ещё розовые, будто даже стали ярче, чем раньше. Не злится? Вроде не бьёт, не толкает. Значит, не злится. Но разве Тилл не должен сейчас ударить его? Почему молчит?  Седовласый мальчик моргнул, кажется, раз пять, а затем осторожно коснулся своей щеки, словно боясь стереть этот след, оставленный Иваном. Его обветренные губы были приоткрыты, руки в синяках, но в мире не было ничего прекрасней этой картины. В эти секунды он был не злым, не раздражённым или грустным. Он выглядел таким уязвимым и нежным.  Таким, каким никогда не позволял себе быть при нём. До этого момента.  Всего лишь секунда слабости, а после снова: маска, защита, спасение — то, к чему так привык. То, в чём Иван не мог его осудить, ведь и сам в каком-то смысле прятался под маской, только она была другой.  Тилл почти отскочил от Ивана на несколько метров. Его лицо сменило несколько оттенков: от багряного до почти бледного, словно он только сейчас осознал, что произошло.  Брюнет сидел на том же месте, но уже с блокнотом в руках. Он не хотел смотреть на Тилла. Пусть и ненавидел сбегать, ненавидел игнорировать — сейчас бы не выдержал иного. Иван и сам толком не понимал, почему так поступил. Почему так сильно захотелось коснуться чужой кожи, почему мысли рисовали всё более чудаковатые картины.  Безусловно, эмоции Тилла очень интересовали, но сейчас, его душа в миг стала такой хрупкой, что, если бы ощутил что-то обжигающее — рассыпался бы в прах. Поэтому почти зарылся носом в блокнот, стараясь не смотреть на чужое лицо.  Тилл же, лишь охал и ахал, по привычке, вытирая щёку от подобного, невероятно странного касания со стороны Ивана. На самом деле даже самому себе было странно признаться: это было не противно.  Так же, как и рисовать странного мальчика у себя в блокноте.  Так же, как и подпускать к ближе.  Иван был странным, безусловно. Но разве не все люди странные? В каждом хранится своя тьма и свой свет, который они открывают лишь особенному человеку, воспоминания о котором хранятся глубоко в сердце. Тилл всегда считал, что для него такой человек — Мизи. Маленькая частичка света в этой петле, невинная, прямо как тот клематис, который вплетала себе в волосы, с которым ласково разговаривала и держала возле груди. Она делилась своим счастьем со всеми, даже с теми, кто его не заслуживал. Сияла, ярче любого солнца. Была так любима им.  Но что тогда это за чувство?  Почему, глядя на лицо Ивана, даже вблизи, он не испытывает отвращения? Почему касание его губ такое мягкое и приятное?  Почему этот идиот вообще поцеловал его?  И даже сейчас, сидит, как ни в чём не бывало, довольный смотрит на свою рожу в чужом скетчбуке!  Набравшись храбрости, всё же подошёл и почти вырвал блокнок из рук Ивана, случайно задев его лоб. Тот не стал сопротивляться, не просил вернуть, и даже не пытался как-то двигаться. Он тоже молчал.  Они, как идиоты, глядели друг другу в глаза. Оба растерянные, не понимающие, что вообще только что произошло. Тилл впервые настолько долго задержал взгляд на Иване, впервые вглядывался в черты его лица. Щёки были чуть пухлыми и немного розовыми, нос аккуратным, и глаза такими же чёрными, как сама бездна. На лбу виднелось едва заметное покраснение, добавляя красок и без того бледному лицу.  Выражение было таким невинным и растерянным, что Тилл передумал бранить его всеми словами, что знал.  Чёрные волосы разметались по ветру, появилось смутное ощущение, что они действительно находятся на улице. Хотя и не знал, какова она на самом деле.  Чужой лоб был идеально открыт, а покраснение, будто крестик, указывающий куда стрелять. Он зацепился за эту деталь.  И больше не смог отвести взгляд. Разве мог он называть себя мужчиной, если убежит, поджав хвост? Если не вернёт чужой поцелуй, оставив его без ответа?  Иван хотел коснутся своего лба рукой, потереть ушиб, но не успел. Тилл резко наклонился и коротко коснулся  губами точно в покрасневшее место, которое сам и оставил. Отпрянул почти сразу, на секунду встретившись с его взглядом. Он был таким… до безумия дурацким, что Тилл в тот же момент разозлился и пожалел о своём поступке. Такой искренний, туповатый шок, будто это он сделал что-то странное. Хотя настоящий идиот тот, кто первый начал! — Ты… Не смотри на меня так! Ты первый начал! — Тилл сжал кулаки и отвернулся, сам пугаясь того, как остро ему захотелось оправдаться. — Я… просто вернул долг, ясно? Это ничего не значит. И за рисунок тоже забудь!  Мальчик побежал, да побежал так растерянно, что даже забыл свой блокнот и карандаш. Иван смотрел ему вслед, смотрел как Тилл неловко убегает, по дороге спотыкаясь. Он что-то кричал, пока другие дети смотрели на него, как на дурака.  Иван почти нежно провёл пальцами по своему лбу, как никогда бы не притронулся к себе, если бы не этот отпечаток, оставленный Тиллом. В мгновение осознав, что другой мальчик только что сделал с его лбом, он покрылся таким румянцем, что ушиб перестал выглядеть странно.  Первый раз. Первый раз его касаются подобным образом. И этот человек — Тилл, от которого он не ожидал ничего подобного в свою сторону. Он был добр к Мизи, даже вежлив с Суа, но с Иваном всегда оставался раздражительным, будто тот был больше похож на назойливую муху.  В груди разлилось странное чувство, до глубины души непонятное, но такое приятное, что хотелось нежно прижаться к собственному сердцу, слушая его учащённое сердцебиение. Хотелось верить что это чувство не мираж. Это ведь не может быть правдой. Как же оно похоже на то, которое описывалось в дурацкой книжке, подаренной опекуном. Какое же там название было…  Первая… любовь?  Да, именно так себя чувствовали герои романа, именно так у них колотилось сердце после первого поцелуя. Именно это прятали под кожей, глубоко под рёбрами, растворяя в крови. Именно это поселилось внутри Ивана.  Он взглянул на блокнот лежащий рядом. Там всё ещё был открыт разворот с его лицом, он чуть сощурил глаза. В голове вспыхнула мысль, резка как вспышка: нужно что-то сделать в ответ. Нет, не просто нужно. Он хочет сделать что-то для Тилла.  Перевернул страницу, как бы не хотел любоваться своим лицом в чужом блокноте. Он решительно взял карандаш в руки и сел в точности как Тилл, даже изогнул пальцы так же по-дурацки. Карандаш сам выводил нужные линии, плавно перемещаясь по листу, будто сама бумага подсказывала куда направлять цвет. Каждый мазок по листу был неосознанным, но картина в голове чёткая. Он знал, что хочет видеть.  Знал, кого хочет видеть.  Пусть у Тилла и был лишь один карандаш, этого было достаточно, чтобы раскрыть в Иване… очень даже неплохой потенциал в рисовании.  Руки сами выводили чужие непослушные волосы, вечно раскиданные в разные стороны. Пальцы едва касались маленькой белой фигуры, создавая тень от складки на одежде. Фигура смотрела в небо, прямо в глаза звёздам. Но в уголках губ появилась почти неуловимая улыбка. Именно такая, какую мечтал однажды увидеть.  Он почти час сидел над рисунком, полностью поглощённый в роботу. Можно понять Тилла, который часами пропадал за этим делом, иногда пропуская обед и ужин. Половина лица была в грифеле, про пальцы даже говорить ничего не нужно. Иван выглядел примерно так же в года, когда ещё не попал в Анакт. Это сравнение и злило, и смешило одновременно.  Он с энтузиазмом оглядел свою работу, уже представляя как умоет щёки. В глазах загорелась какая-то неведомая для самого искра. Они не были идеальны: ни кометы, ни маленькие, едва заметные огни, созданные его руками. В некоторых местах чуть смазаны, по углам где-то недоделанные, а тени превращались в какие-то странные пятна. Но Тилл получился очень даже хорошо, улыбка почти как настоящая. Этот рисунок, эти звёзды и кометы были живыми. И счастье Тилла, пусть и на бумаге, было создано им, Иваном.  Это был его след.  И от этого осознания почему-то чуть потеплело. Он разжал пальцы и положил чужой скетчбук на место, зная, что владелец скоро заметит его отсутствие.  Он встал и снова сжал кулаки, посмотрев на искусственное небо, фальшивые облака и какое-то жалкое подобие солнца. Даже такой вольной птице, как Тилл, суждено сгнить в клетке, прежде чем её одним махом сотрут с лица земли. Задохнётся собственной кровью, так и не познав свободы.  Внезапная мысль, выстрелившая как молния среди ясного неба, окутала сознание. Страх пронзил Ивана, к горлу подступил мерзкий ком, не позволяющий сглотнуть. Мир вокруг затих: смех детей растворился, не доходя до ушей, остался лишь глухой шум крови и сбивчивое биение сердца.  Даже если он нарисует свободу, она не станет настоящей. Ноги подкосились. Этот страх был соизмерим только со страхом смерти, который и заставил его продержаться так долго. Не сдохнуть в тех трущобах смертью, недостойной даже насекомого.  Он не мог позволить умереть подобным образом человеку, ставшим для него смыслом всего этого чудовищного пути.  Не мог позволить этому произойти.  Вздрогнул, когда плеча кто-то едва заметно коснулся.  — Ты чего застыл?  Это снова был Тилл. Он выглядел так взволнованно что, глядя в глубину этих глаз, осознал: не простит себе, если не попытается. Не попытается вызволить их, даже если боится снова в мгновение ока оказаться бездомным. Даже если это может привести к смерти. Он обязан увидеть небо своими глазами. Обязан прочувствовать свободу своими лёгкими. Тилл ведь так мечтал о ней.  А Иван мечтал о его улыбке, не такой быстротечной, которая потом сменится гримасой боли и страданий, а такой, которая будет светить вечно: как тихое счастье, как умиротворение, как то, что они вряд ли когда-нибудь познают.  Иван усмехнулся, почти ухмыльнулся, кивнул в сторону дерева.  — Пришёл за потерянным? — тон был таким насмешливым, что даже приподнятое настроение Тилла, не помогло Ивану спастись от его раздражённого вздоха.  Тилл лишь молча поднял скетчбук, замечая, что он подозрительно тёплый, будто кто-то всё это время держал его. А лицо и пальцы Ивана подозрительно были покрыты чем-то чёрным.  Он скептически приподнял бровь. — Ты что, рисовал там? — голос не был раздражённым, скорее обречённым, будто Тилл уже думал как аккуратно, не повредив блокнот, вырвать листок.  Иван лишь сощурил глаза сильнее, и едва заметно кивнул, заводя руки за спину.  — Сам посмотри.  Брюнет снова не мог вспомнить, что ответил Тилл, не мог вспомнить ничего, кроме восхищённо-растерянного взгляда и едва заметной улыбки, открывающей ровный ряд зубов. Этот взгляд был обращён не на Мизи, не на кого-то другого, а именно на него. Он помнил, как чужие щёки снова заметно порозовели, и как ему ещё раз хотелось коснутся этих щёк своими губами.  — Даже если мне нужно будет умереть за тебя, я ни на секунду не пожалею об этом. — сказал шёпотом, наклоняясь ближе. И в этот раз, Тилл не отодвинулся.