Атропа

— У-у-г-и-и… — протяжно завывает плюшевый заяц с горящими алыми глазами. Они напоминают Лили кровь — такую тёплую и густую, приятно омывающую ладони, оставляющую потешные пятна на платье. — У-у-г-и-и… — заторможенно вторит Лили, пока в её голове алые брызги заливают всё вокруг, словно нарочно затмевая обзор, как если бы наблюдатель смотрел через объектив. Она оказывается по ту сторону красной пелены, где её точно не достанут ни мать-настоятельница, ни премерзкий доктор, использующий бедного-бедного Харви как куклу для гипноза пациентов. Вместо не внушающих доверия серых лиц Лили видит другое — самое родное, самое желанное и самое безупречное. Комната сначала кажется точным отражением комнаты матери-настоятельницы, где Лили стояла всего секунду назад. Но, сделав пару шагов вперёд, навстречу Ей, Лили с лёгким удивлением узнаёт в помещении собственную комнату, которую она делила с Эдной до того, как… «Должно быть, это воспоминание… — предполагает внутренний голос, беспрестанно следующий за ней и комментирующий едва ли не каждое действие. — Ты помнишь это, Лили?» Лили окидывает комнату взглядом. Это может быть любой из многочисленных однообразных дней в монастыре, только что-то извне, далёкий шёпот подсказывает ей правильный ответ. Она делает ещё несколько шагов, окончательно оказываясь в воспоминании. Комната затянута красным светом, за окном по небесам словно из распоротого нутра разливается кровь — возможно, это всего лишь алый закат, кто знает? Только, кроме красного света, по комнате разливается металлический запах, будто только что здесь произошла резня. Эдна, самая невероятная из всех живущих, воплощение всей сути мироздания, стоит возле двери, отрезая путь к бегству. Она, кажется, вот-вот закроет комнату. И в самом деле — стоит Лили об этом подумать, как раздаётся щелчок. Но страха Лили не испытывает. Не испытывала она его и когда это происходило на самом деле. Лили не боится Её, Лили чувствует трепет, который невообразимо далёк от страха. Что-то похожее она испытывала в детстве, когда ей доводилось бывать в величественных храмах с фресками на потолке. Эдна слегка наклоняет голову — прядь фиолетовых волос выпадает из-за уха — будто скучающе, но в глазах её нет безразличия, зато есть живой интерес. «Похоже, ты ей нравишься…» — довольно отмечает внутренний голос, и Лили смущённо тупит взгляд, как тогда. Как впервые. — Лили, ты ведь не откажешь мне в одной просьбе? Эдна, заправляя выбившиеся волосы обратно за ухо, делает медленный шаг вперёд, а Лили негромко мычит и тихо качает головой. Откровенно говоря, ради Неё она готова на всё — что неоднократно доказывала и ещё не раз докажет в будущем относительно этой точки во времени. Что бы ни попросила Эдна, Лили беспрекословно выполнит её поручение. Молча. По мере приближения Эдны, Лили чувствует, как ноги наливаются свинцом, тянут вниз. И когда Она останавливается в полуметре от девочки, Лили бесшумно опускается на колени возле Её ног. Эдна и так выше неё — сантиметров на десять, а может, и на все пятнадцать, но только сейчас Лили взирает на Неё так, как должна: снизу, ощущая всё величие и могущество снизошедшей до бренной земли Богини. «Мать-настоятельница назвала бы это богохульством, Лили…» — говорит голос. Мать-настоятельница — слепая невежда. Как и большинство людей. Если бы она увидела истину, то наверняка сошла бы с ума. Потому что Эдна — не просто Богиня, она та самая неотвратимая, что перережет нить, когда придёт час. Неумолимая Атропа. Она способна внушить страх даже другим богам. А Лили готова преклонить колено, стать самой преданной монахиней, сколь угодно влачить аскезу, лишь бы хоть раз прикоснуться к Её тьме, узреть грех воочию и упасть в распутные объятия. Впервые согрешить не ради Неё, а ради себя. Эдна ласково поглаживает её по щеке, а потом бережно заправляет выпавший пшеничный локон, сейчас, как и всё остальное, окрашенный в красно-оранжевый, за ухо. — Ты хорошая девочка, Лили, — тихо говорит Эдна. — Правда, хорошая! Послушная, вежливая скромная… только… мне нужно, чтобы ты побыла для меня плохой, хорошо? Лили снова только угукает в ответ, но ничего не произносит — слова, которые она знает и, разумеется, умеет произносить, просто застревают в горле, не способные вырваться даже наполовину, разве только в виде отдельных первых звуков. «Для тебя могу быть какой угодно…» — она зачарованно поднимает глаза на Эдну в надежде, что Она сможет прочесть по глазам, и чувствует, как Та снова перемещает ладонь на её скулу, а затем проталкивает в рот большой палец, оттягивая щеку изнутри. Лили покорно принимает странные ласки, позволяет Эдне ощупывать её рот, пока сама любуется Ей — сошедшей с древних икон, пошарпанных и искажённых, пугающих и одновременно завораживающих. Когда палец выскальзывает изо рта, Эдна аккуратно берёт её за подбородок и немного наклоняется вперёд. — Ты ведь хочешь вкусить запретный плод, малышка Лили? — шёпот, хотя и раздаётся не прямо над ухом, пробирает до мурашек. Лили незаметно прикусывает нижнюю губу, словно действительно стала бы размышлять над этим вопросом. Она не очень уверенно мычит, но только потому, что ей хочется возразить: «Я не малышка! Мне уже шестнадцать!» — впрочем, для Эдны, такой величественной и могучей, она наверняка была крохотной. Эдна в один большой шаг оказывается у нижней койки, отведённой Лили ещё до появления Эдны в монастыре, и тут же заваливается на неё, неприлично раздвигая ноги. Юбка спадает вниз, прикрывая самое постыдное, но обнажённые ноги чуть выше колен притягивают взор. Приподнявшись на локтях, Эдна усмехается: — Ну, чего ты там застыла, ползи ко мне! Лили послушно переставляет ноги, царапая о шероховатый пол кельи колени и для устойчивости опираясь на руки. Эдна улыбается, наблюдая за ней — наверное, это хороший знак. Девочка останавливается подле своей кровати, между ног Эдны, не совсем понимая, что происходит — но её волнует непривычная близость к Ней. Эдна улыбается краешком рта — есть в этой улыбке что-то греховное. Но Лили знает: Она не может причинить ей вред, только благо. Когда Эдна медленно подтягивает ткань юбки к животу, у девочки перехватывает дыхание. На Эдне нет белья. Лили заворожённо смотрит, как обнажается то, о чём ложный мёртвый бог, которого так любит мать-настоятельница, запрещает даже думать. Их глупый мёртвый бог, похоже, глубоко заблуждается, раз нарекает грехом то, что рождает жизнь. — Тебе нравится, Лили? — слышит она голос Эдны откуда-то сверху — кажется, будто звучит он с небес. Лили тихо мычит и кивает головой, не в силах оторвать взгляда от этой неопалимой купины — манящей, пленительной, обжигающей. Тёмные волоски походят на терновый куст, цветущий в монастырском саду, только Лили уверена: на ощупь он не колючий, а совсем наоборот. — Ты хочешь попробовать на вкус? — негромко спрашивает Эдна. Вопрос, несмотря на тихий тон, звучит отчётливо и совсем не отражается от стен кельи, а словно застывает в воздухе. У Лили перехватывает дыхание, и даже тихое «угу» даётся ей не сразу, как бы с запинкой. Ласковая рука ложится на затылок, когда она тянется ближе — ладонь нежно поглаживает светлые волосы, слегка подталкивает, направляет. Лили с трепетом приоткрывает рот, на секунду застывая в неверии — ей действительно позволено вкусить Богиню. Язык касается плоти, легко проникая через мягкие тернии, к источнику огня. Щёки опаляет жар — то ли принадлежащий Эдне, то ли её собственный. Она проводит языком по мягким складкам, вперёд и назад — неторопливо, чувственно, желая как следует распробовать Её вкус. Эти неумелые и осторожные движения заставляют Эдну выгнуть спину и тихо застонать. Лили на мгновение останавливается и поднимает глаза, обеспокоенная реакцией, но успевает заметить только, что лицо её искажено не мучением и изгибом рта походит на лик вифлеемской богородицы — но с прикрытыми глазами. Сразу после — рука Эдны, чуть дрогнув, на мгновение сильнее сжав волосы, возвращает её обратно, прижимает теснее. Лили повинуется и вновь проводит языком по разгорячённой мягкой плоти. Она старательно вырисовывает причудливые узоры, вкладывая в каждую завитушку всю свою невыразимую любовь, обожание. Она понимает, что ласки работают, когда к уже привычному вкусу кожи примешивается новый, едва различимый, склизкий и тягучий — божественный нектар, он оседает на языке и помогает ему скользить. Освоившись, Лили пытается выдержать ритм, ориентируясь на микродвижения ладони на затылке. Она активнее водит языком, с определённым интервалом прерываясь на то, чтобы втянуть ртом сердцевину божественного бутона — горячую пульсирующую точку. В голове некстати возникает блёклое, туманное, почти ненастоящее воспоминание о том, как она, будучи ребёнком, интуитивно обхватывает губами материнскую грудь, чтобы вкусить её молоко. Лили уже не ребёнок и прекрасно понимает, что то, что происходит сейчас, не имеет никакого отношения к её матери и называется соитием. Об этом тихонько перешёптылись старшие девочки, пока мать-настоятельница их не слышала – теперь Лили тоже «старшая», только с ней это никто не обсуждает. Это разрешено библией только для зачатия — произведения новой жизни. Это обычно происходит между мужчиной и женщиной. «Лили очень плохая девочка, раз знает такие слова…» — замечает внутренний голос, но Лили мгновенно затыкает его. «Заткнись. Эдне хорошо — значит, я хорошая!» — твёрдо заявляет она внутреннему голосу и ещё усерднее работает языком. Эдна, словно вторя её утверждению, стонет и прерывисто дышит. И Лили вдруг замечает, что на выдохах Она едва слышно шепчет: «Хорошая девочка» и «Моя Лили». От этого Лили становится тепло, но не только в груди — она чувствует тёплую пульсацию между ног. Когда Эдна выгибается и невольно сжимает её волосы, Лили с силой сводит бёдра — напрягается там, внутри, и тут же расслабляется несколько раз. Она чувствует, как что-то приятное тянет низ живота. Возможно, что-то такое чувствовала дева Мария, когда в её утробе зародился Иисус. Эдна несильно оттягивает Лили за волосы и резко наклоняется к её лицу, чтобы впиться в губы в жадном поцелуе. Будто не пила сутки и вдруг обнаружила бьющий ключом родник. Лили с благодарностью принимает этот поцелуй — лучшее доказательство того, что она действительно хорошая девочка. Из воспоминания её вышвыривает резко. Голова немного кружится, пульс ритмично бьёт в висок. Лили видит напротив себя два горящих красных глаза, которые напоминают алый закат в окошке кельи в тот самый день. Доктор Марсель говорит матери-настоятельнице что-то про запреты, которые Лили теперь не сможет нарушить. А Лили едва заметно дёргает уголком рта, ведь доктор Марсель даже не догадывается, как ошибается.