Второе дыхание

Лаборатория. Достаточно потрепанное помещение. Стены покрыты серым, отсыревшим кафелем, а из вентиляции доносится тихий гул. Воздух был пропитан запахом формалина, металла и чего-то ещё — неуловимо органического. Холодный свет ламп пробивался сквозь полумрак пространства, бросая резкие тени на несколько столов, заваленных стальными инструментами, стеклянными банками и несколькими массивными папками с пометками "Конфиденциально". Вдоль стен стояли застеклённые шкафы, за дверцами которых также можно было увидеть склянки и баночки с разным наполнением. В центре комнаты располагался железный стол, накрытый чистой белой простынёй, под которой угадывались очертания человеческого тела. Лишь силуэта. Пока что.

***

Фёдор всегда проявлял интерес к естественным наукам. В его семье медициной особо никто не занимался, но именно эта сфера так привлекла юношеский ум. Родители, заметившие столь сильный интерес своего чада к науке, в силу своего достатка обеспечили его достойным образованием. Учеба в университете, как и школьная ранее, давалась ему без проблем. Быстро адаптировавшийся к постоянному потоку информации Фёдор хотел больше. Особенно он жаждал изучать людей. Этот вид воспринимался как совершенная форма, которую очень хотелось исследовать. Но просто наблюдать за текущей жизнью было не для него. После нескольких десятков проведенных исследований ему это окончательно наскучило. Теперь он хотел зайти дальше — воссоздать ее, пройти сквозь границу жизни и смерти дважды. Не просто дотронуться до существования, а стать его наставником, оставить на нем весомый след. И вот наконец пришел день, когда исполнится его мечта, когда он достигнет долгожданной цели. Несколько лет, проведенных за исследованиями генов, жизненных процессов и выведением собственной формулы новой "жизни", дали свои плоды. Дело осталось за малым - лишь осуществить свой теоретически правильный план в реальности. Воспользовавшись накопленными за годы обучения и работы в местной лаборатории связями Фёдору удалось раздобыть подходящий образец. Важным критерием было отсутствие любых травм, которые нарушали деятельность органов или вредили кожному покрову. Случаев ухода из жизни таким способом очень мало, но Достоевскому всё-таки удалось найти тело молодого парня. Да, нелегально, да, далеко не этично, но ведь его цель оправдывает все затраченные средства? Особенно когда к ней готовились не первый год и этот эксперимент способен стать настоящим научным прорывом. Полученное тело ещё предстоит подготовить к будущим изменениям. Просто оживить человека было бы неинтересно. Вновь вернувшееся к существованию сознание вряд ли даже психологически справилось и приняло бы новый шанс на жизнь, что несло за собой риск неуправляемости образца. Так что перед началом любых экспериментов следовало сначала привести его в более подходящий вид. Стереть с тела все прошлое, очистить холст с рисунком, написание которого художнику-владельцу так и не суждено было закончить. Но его работу с радостью возьмёт на себя другой, бережно перенявший это право. Наступил день Х. Образец полностью стабилизирован и готов к началу. Фёдор делает последние заметки в карте и направляется к столу. Издалека лежащее на нем тело полностью походит на человеческое. Однако, подойдя ближе, можно заметить слишком идеальный кожный покров, а также отсутствие сформированных конечностей и лица. Пальцы рук и ног будто находятся в варежках, а вместо лица — ровное, нетронутое полотно. Это достаточно важная деталь, ведь эти части тела несут основной способ идентификации, такие как биометрия и отпечатки. Разложив рядом все необходимое, Достоевский начал творить. Тело было закреплено на столе, ведь очнувшийся организм могли свести судороги, что было бы очень нежелательно, учитывая количество приборов, которые к нему собирались подключать. После фиксации Фёдор приступил к следующему этапу. Заранее подготовленные формы должны были помочь правильно сформировать конечности и форму лица. Они тщательно проработаны — времени на их создание было потрачено даже больше, чем на поиск самого будущего носителя. Благодаря этим стараниям будущий носитель будет идеален. Наступает время для третьего этапа. Самого оживления. Процесс обещал быть долгим, ведь он по сути подразумевал воссоздание и восстановление некоторых частей организма. Первым вводится обезболивающее — оно облегчит реакцию на перестройку тела. Затем первая доза формулы. Вначале ничего не происходит, однако несколько секунд спустя показатели приборов немного, совсем незаметно изменяются. Ровно через 5 минут вводится вторая доза. После нее скачок активности уже более заметный. У нового тела постепенно начинают подрагивать конечности. Внешне дрожь не заметна, но при прикосновении даже это маленькое движение ощутимо. И наконец третья, последняя часть инъекции. Она и должна стать новым толчком к жизни. Волна на экране, ещё неуверенная, едва уловимая, дрогнула. Жизнь — или её подобие — начала пробуждаться. Всё, что до этой секунды считалось мёртвым, начало возвращать своё былое состояние. Показатели росли. Фёдор завороженно смотрел на свое творение. Все получилось, он живой! Остаётся только дать новому организму время окрепнуть, прийти в себя и окончательно ожить. И ученый с радостью даст ему это время, ведь ему некуда торопиться, ведь его цель находится здесь.

***

За ожиданием Фёдор провел три дня. Достоевский практически не выходил из лаборатории, питался только кофе и жаждой открытий, рискуя в скором времени стать объектом собственных исследований. За все время тут он лишь наблюдал за крепнущей жизнью, записывая прогресс. Теперь в документах красовалось имя "Сигма". Он долго выбирал его, но среди многих идей выбор пал именно на это. Имя и правда шло его новому обладателю. В него были заложены все знания и труды Достоевского, он был суммой всего исследованного доселе человечеством. И сейчас, по прошествии трёх дней, пора дать Сигме в полной мере почувствовать настоящую жизнь. Маска осторожно снимается с лица. Фёдор с замиранием сердца смотрит на рождающийся перед ним образ. Организм уже полностью сформирован. И он поистине уникальнен. Сигма моргает пару раз, видя первый свет в его новой жизни. Перед глазами все мелькает яркими пятнами. Пока парень приходит в себя, Федор уже освобождает его руки от других оставшихся накладок. Тело, лежащее на столе, пробует пошевелиться, однако крепления все ещё сдерживают его. Парень пробует подняться, но рука создателя, мягко опустившаяся на плечо, укладывает обратно. Кожа только что очнувшегося создания слишком мягкая, под резкими неаккуратными действиями рискует разорваться и обнажить кости. Сейчас Достоевский наблюдает за рождением первых чувств и ощущений. Непонимание и смятение застывают в глазах Сигмы. Новый мир вокруг слишком велик, слишком резок и слишком непонятен. Лёгкая, почти незаметная дрожь пробегает по телу. Глаза, теперь уже окончательно сфокусированные, останавливаются на лице Фёдора. Это не взгляд человека, не взгляд ребёнка — это взгляд пустоты, только начинающей наполняться. Ни страха, ни злости, ни любых других эмоций. Только холодная, сырая, неразбавленная любопытством и другими чувствами пропасть. Фёдор смотрит на свое творение с едва скрываемым восторгом. В голове он отмечает, что реакция на мир у объекта имеется. — Сигма, — почти шепчет Фёдор, — ты слышишь меня? Никакой реакции. Ни жеста, ни звука, только вновь вернувшийся к создателю взгляд. Фёдор делает пометку в блокноте и тихо говорит сам себе: — Сенсорная реакция нестабильная. Речевой центр пока не активен. Но... осознание есть. Сигма медленно поворачивает голову в сторону. Это движение дается ему с трудом — мышцы будто только сейчас учатся своему предназначению. Его взгляд скользит по потолку, по лампам, по шумящим вентиляторам. Затем — вниз, на свои руки. Парень поднимает их, насколько это возможно, и разглядывает, шевелит пальцами. Он будто инстинктивно хотят почувствовать, что они есть в пространстве. В этот момент Фёдор затаивает дыхание. Это первая реакция Сигмы на окружающий мир. Достоевский наблюдает, старается как можно детальнее запомнить этот момент. У новой жизни пока ещё нет ничего. Ни знаний, ни личности, ни характера. Все это ему предстоит перенять от своего нового самонареченного бога. Тем временем пальцы Сигмы вновь двигаются, теперь чуть увереннее, осмысленнее. Он крутит запястьем, будто запоминает его форму, движение, тепло. Фёдор наблюдает за ним, в очередной раз сверяясь с графиками. Всё идёт по плану. Почти все. На секунду взгляд Достоевского цепляется за линию дыхания. Она всё ещё ровная. Аппарат работает исправно, вливание кислорода в лёгкие стабильно. Но дыхательные мышцы организма, несмотря на частичную активность тела, пока молчат. Фёдор хмурится. Всё должно было включиться автоматически — именно сейчас, на этом этапе. Но, видимо, в процессе адаптации что-то дало сбой. Это не критично, но отсрочка может быть опасна. Достоевский медленно подходит к изголовью стола, смотрит в глаза Сигмы. — Ты должен дышать, — произносит Фёдор тихо, почти ласково, словно уговаривает ребёнка сделать первые шаги. Сигма моргает. Его взгляд становится чуть более собранным, как будто он пытается понять смысл сказанного. Рот приоткрывается, но парень всё ещё не издает ни звука. Он по-прежнему полагается на подачу кислорода извне, не зная, что пора начать иначе. Достоевский глубоко вздыхает, делает пару медленных вдохов — демонстрирует требуемое движение. Его рука ложится на грудную клетку Сигмы, под пальцами чувствуется медленное, искусственное движение диафрагмы. — Вдох... — он прижимает ладонь чуть сильнее, давя. — Выдох... Сигма моргает. Его мышцы напрягаются. На графике — едва заметное колебание. Фёдор не отводит взгляда. — Ты можешь. Вдох...давай, попробуй сам... Дрожь пробегает по шее и грудной клетке. Резкий спазм — словно тело борется само с собой. Кривая на экране подпрыгивает. Фёдор тянется к кнопке, отключая аппарат. Тишина. На мгновение комната замирает. Проходит секунда. Вторая. Третья... Сигма широко раскрывает рот. Его грудь судорожно вздымается, словно он только что всплыл из-под воды. Первый самостоятельный вдох — прерывистый, болезненный, но живой. И сразу следом — кашель. Судорожный, сырой, как будто лёгкие впервые почувствовали вес воздуха. Глаза Сигмы расширяются — в них впервые проскальзывает что-то близкое к панике. Парень задыхается. Тело изгибается на столе, пальцы сжимают пустоту, как будто ищут опору. Фёдор подходит ближе, обхватывает голову Сигмы ладонями и твердо произносит: — Дыши. Слышишь меня? Сейчас это больно. Но это нормально. Это — твоя жизнь. Сигма вдыхает снова. Чуть лучше. Легче. Глубже. Воздух проходит по трахее, заполняет лёгкие, выходит наружу, оставляя за собой дрожащую вибрацию. Впервые с момента создания он делает это сам. Без трубок. Без внешнего контроля. Фёдор отступает. На его лице — смесь тревоги и триумфа. В документах напротив строки «дыхательная автономия» он ставит жирную галочку. — Добро пожаловать, — улыбается он, зная, что эта фраза скорее просто констатация факта, а не обращение к парню. — теперь ты по-настоящему жив. Сигма лежит молча. Он дышит — тихо, рвано, но с каждым вдохом всё увереннее. Парень смотрит в потолок, на стены, после переводя взгляд на Фёдора. И на этот раз в его глазах что-то появляется. Нечто новое. И за этим "нечто" вскоре начнинается всё остальное.

***

С начала эксперимента прошло уже 3 дня. За это время Достоевский стал полноценным учителем для своего творения. Каждый день он методично вводил Сигму в мир. Постепенно, шаг за шагом. Обучение Фёдор начал с движений — простых, легких. Поднимание руки. Поворот головы. Движение ног. Мышцы уже работали правильно, но им ещё предстояло научиться координации, контролю, выражению намерения. Сигма был внимательным учеником. Он не задавал вопросов — ещё не мог, не умел полноценно, но его мозг впитывал каждое слово, каждую эмоцию создателя. Он копировал движения Фёдора, сначала неточно, неуверенно, но с каждым повторением у парня это получалось всё плавнее и правильнее. На четвёртый день Достоевский начал тренировать с Сигмой речь. Организм уже давно дышал самостоятельно, голосовые связки были готовы для такого рода активности, но парень ещё не понимал, как их нужно использовать. Фёдор давал команды, показывал, как открывать рот, как тянуть гласные, как произносить простейшие звуки. — А, — говорил он, глядя в серые глаза напротив. — А, — с трудом, но большим интересом повторял Сигма. Глухо. Негромко. Но своим собственным голосом. В следующие дни речь становилась все чётче и чище. Он начал различать интонации, повторять за Фёдором отдельные слоги. После в дело пошли целые слова. Он говорил — впервые в своей новой жизни. Всё ещё не идеально, но уже узнаваемо. Это не могло не радовать. Фёдор вёл заметки. Записывал все, что Сигма запомнил за день, как отреагировал на те или иные события. Парень стал чаще улыбаться — неосознанно. Он повторял это за Достоевским, вполне правильно примеряя на себя его эмоции. Эта перемена понравилась учёному, ведь она показывала, что невербальные признаки также воспринимались и запоминались. На седьмой день парень уже мог сидеть полноценно, без поддержки. Сигма начал постепенно вставать, делая несколько шагов, всё ещё держась за какую-нибудь опору. Он учился читать по слогам и уже понимал короткие фразы. Взгляд его стал более осознанным, хотя всё ещё незрелым. Но в нём уже рождалось то восприятие, к которому стремился Достоевский. Две недели уроков научили Сигму базовым вещам — перемещению, речи, простым реакциям, чтению. Он старался запомнить и применить на практике как можно больше, стремился познать мир. Для себя он становился личностью. Маленькой, хрупкой, послушной, но стремящейся все понять. Личностью с бесконечной привязанностью к одному единственному знакомому человеку. Сигме очень нравились истории о жизни от своего личного рассказчика. О людях, о природе, о науке, о том, что существует вне. Понимание того, что мир больше, чем помещение лаборатории, охватило юный ум и вызывало сильное желание его увидеть. Но, по мнению Фёдора, ещё неокрепшему организму какого рода опыт мог оказаться непосильным для восприятия или даже навредить. Однако Достоевский дал обещание. Как только Сигма получит все нужные знания и умения, сдаст тесты, заранее прописанные в плане эксперимента, он покажет ему улицу. Последний тест был назначен на на день, в который новому человеку должен был исполниться месяц. Сигма очень быстро прогрессировал. С каждым днём он все быстрее осваивал навыки, уже черпая информацию самостоятельно, из книг. В ранее пустом сознании не было других идей, противоречащих уже забитым в голову и оплетенных связями памяти в мозге. Он запоминал и принимал всё без сомнений, без внутреннего конфликта, будто каждая мысль, сказанная Фёдором или написанная в принесённой им книге, просто не могла быть ложью. Он вбирал в свое сознание любую доступную каплю смысла, стараясь наполнить его такой желаемой жизнью. Сигма, несмотря на умение, говорил редко. Он больше слушал — предпочитал узнавать чужие мысли и копировать их, чем строить собственные. Сигма наблюдал за Фёдором — как тот двигается, говорит, думает. Повторял за ним, набираясь опыта и уверенности в своих движениях и словах. Он стремился понять, что делает человека человеком, и постепенно начинал замечать разницу. Фёдор был живым, настоящим, со всеми своими эмоциями, жестами, характером. Он был всем тем, чего Сигме так не хватало. Парень же оставался в чем-то инертным, пустым. Он повторял, но не чувствовал. Его действия были механическими, несмотря на все прилагаемые усилия быть похожим на того, кто его создал. Фёдор никогда не говорил об этом, но Сигма всё прекрасно понимал. Он чувствовал, что чем больше он стремится быть похожим на Достоевского, тем дальше оказывается от человеческой сущности, которая ему так желанна. И это чувство одиночества, будто он наблюдает за чем-то недостижимым, становилось всё сильнее, давя на и без того слабую психику. Единственным спасением от таких мыслей был сам учёный. Только рядом с ним это странное, вязкое, ещё не до конца понятное чувство собственной неполноценности пропадало. Сигма любил их разговоры, которые больше походили на монологи, чем на полноценные беседы, ведь парню пока ещё тяжело переносить свои идеи в слова. Чужой голос просто выбивал все мысли о своей сущности, заставляя полностью погружаться в рассказываемую информацию. Ещё в первые дни Фёдор заметил, что при проявлении ласки к Сигме, тот больше концентрировался на задаче и показывал лучший результат. Это наблюдение стало одним из немногочисленных рычагов давления, которыми пользовался Фёдор. Подаваемая информация сопровождалась лёгкими поглаживаниями головы, а голос делался более мягким, когда простил выполнить какое-либо задание из плана. Это и вправду помогало, во многом упрощая обучение, подливая дополнительного интереса

***

Прошел уже месяц. Пока парень спал, Фёдор листал свои записи. С каждой страницей гордость за собственные достижения была всё сильнее. Он смог воссоздать почти полноценную жизнь. Сегодня остаётся провести тест, чтобы зафиксировать полученный результат. После этого эксперимент можно считать успешным. На телефоне сработал будильник. Пора начинать. Фёдор отложил документы и направился к парню, чтобы разбудить того. Если все пройдет гладко, то уже вечером Сигма увидит долгожданную улицу, о которой он так грезил. Но сейчас ещё утро и все события только предстоит пройти. Парень медленно просыпается. Он выглядит каким-то вялым. Что-то не то. Фёдор трогает лоб и подмечает несильную температуру. После осмотра особых симптомов не обнаружено. Общая слабость и температура походили на обычную простуду. Странно конечно, ведь Сигма заболеть то нигде не мог, но пока что это можно списать на слабый иммунитет. Как бы то ни было, тест лучше перенести. Следующие три дня Фёдор занимался только лечением парня. Постоянно измерял температуру, давал ему теплого чая и лекарств. Каждый раз он надеялся, что Сигме станет лучше и он вернётся к ранее назначенному плану. Но состояние особо не улучшалось. Наоборот, парень потерял былую активность и стал намного меньше двигаться. Что-то точно шло не так, но что именно, Достоевский объяснить не мог, поэтому просто тревожно наблюдал. Очередной звоночек Фёдор заметил на шестой день. Во время утреннего осмотра учёный не смог добиться четкого ответа о своем самочувствии от парня. Речь была несвязной и очень нечеткой, напоминающей примерно третий день с начала освоения этого навыка Сигмой. На следующий день ничего не изменилось. Нужно было что-то делать. Достоевский решился на крайний шаг — попробовать ввести дозу того препарата повторно, чтобы попытаться вернуть утерянное состояние. Это рискованно. Не столько даже низкой из-за вероятности успеха в победе на странной болезнью, сколько из-за реакции организма на нейрорегенеративный препарат. Если ранее Фёдор применял его на неживом мозге, то сейчас это нужно сделать на вполне сознательном, а его реакцию на такой всплеск активности предугадать невозможно. Но пока что это единственное решение, которое может предпринять учёный. К очередному пробуждению парня все готово. Фёдор отмерил дозу, вдвое меньшую от той, что вводилась на этапе создания. На всякий случай подключает пульсометр и пару других приборов, чтобы у него была возможность вовремя увидеть сильные отклонения. Парень перед ним, несмотря на объяснения и ласковые заверения все равно боится, когда вновь слышит механический писк. Но держится, ведь доверие к единственному человеку рядом сейчас способно пересилить любой страх. Достоевский медленно вводит иглу под кожу. Препарат попадает в организм, сковывая его волной непонятных чувств. Тело начинает гореть, сердце в груди ощущается сильнее, а конечности охватывает лёгкая дрожь. Боль внутри все нарастает. Сигма теряется в пространстве, пытается встать, но его нежно возвращает на место чужая рука, проводя по трясущемуся телу. Другая в то же перебирает пряди волос. Фёдор неосознанно подмечает, что кожа парня сейчас кажется ему мягче чем раньше. Но особо не обращает на это внимание, ведь основной фокус сейчас на медленном действии препарата и реакции организма на него. Касания просто успокаивают, позволяют отвлечься. И это помогает. Сигма больше не дёргается, старается лишь вдохнуть как можно глубже и сконцентрироваться на нежных прикосновениях. Ведь боль пройдёт, а прикосновение нежной негой отпечатается на коже. Как минимум, парень постарается запомнить его таким.

***

На следующий день все наладилось. За прошедшую неделю парень успел сильно регрессировать. Он не смог встать без опоры, из-за чего при первой попытке подъема оказался на полу. Другие тесты также оказались не успешными. Чтение теперь давалось Сигме очень тяжело, а пройти головоломку удалось только с третьей попытки. Результаты были неутешительными. Пока парень отдыхал, Фёдор находился в раздумьях. Он пытался связать все произошедшее. На навыки повлияла болезнь или это естественный процесс отката и эксперимент оказался провальным? Хотелось верить в первое. Да, это просто результат слабого, ещё не приспособленного иммунитета и отсутствие тренировок. Ведь обычный человек учится движениям и речи годами, а тут парень за месяц довел все до достаточного уровня и, соответственно, также быстро и забыл. Все нормально. Все под контролем. Следующая неделя ушла на восстановление. Достоевский особенно сильно следил за здоровьем Сигмы. Нельзя было допустить, чтобы парня вновь постиг регресс. За семь дней он восстановил почти все навыки и уже был достаточно готов. Единственное, что так и не увидел в новом сознании Фёдор - так это естественных реакций. Да, в его взгляде было понимание, но та же самая улыбка на лице была скопирована, а не чувствовалась самим Сигмой. Не то что это было плохо, наоборот, не имеющий эмоций эксперимент был легче в управлении, но все же хотелось, чтобы парень был чуточку человечнее. Несмотря на особую внимательность Фёдора, на восьмой день болезнь повторилась. С утра выяснилось, что у парня появилось лёгкое недомогание, напоминающее прежнее, которое к обеду только усилилось. Уже к вечеру Достоевский не смог вывести парня на нормальный диалог. Это раздражало. На следующий день, когда подопечному не стало лучше, Фёдор решил не ждать отката. Слишком уж много времени уходит в пустоту. Сигма снова на кушетке. К нему опять подключают аппараты. Он чувствует, как с каждой секундой тревога нарастает. Знает ведь, что будет больно. И почему-то сейчас это знание оказывается намного сильнее веры Фёдору. В этот раз Достоевский готовит большую дозу препарата. Ограниченного препарата, остатки которого сейчас уходят на эту процедуру. Его теперь нужно вводить дозированно, иначе можно навредить первой системе. Сознание созданной куклы сопротивляется таким всплескам, он начинает дергать рукой в попытке отнять ее. Доходит до того, что случайным взмахом не прикрепленной к столу руки разбивается капсула с формулой. Последняя. Фёдор, что провел последнюю неделю на нервах, не выдерживает, с силой ударяет чужой руке и отворачивается. Парень на столе издает хриплый крик. Достоевскому требуется время, чтобы победить резко поступившую злость и повернуться к парню. Ещё секунда, чтобы заметить странность. Тонкая кожа на месте удара будто порвалась и сползла, ее естественный цвет на этом участке побагровел, пуская струйку крови на стол. На глазах Сигмы выступили слезы. Он напуган, не понимает почему так больно и что вообще происходит. Он хочет закричать, произнести хоть что-то, попросить Федора объяснить, но из горла вырывается лишь очередной хрип. На полноценный хвук не хватит сил и оставшихся умений. Голосовые связки вновь потеряли возможность к нормальной речи, причем намного быстрее, чем в прошлый раз. Спустя несколько часов Фёдор сидит за столом, полностью отвернувшись от парня. Учёный обработал и перемотал тому руку, оставив на той же кушетке. Препарат, который возвращал и стимулировал столь желаемый прогресс закончился, а на его повторное создание ушло бы минимум полторы недели. К него просто нет столько времени. Учитывая то, с какой скоростью и разум, и тело его творения слабели, ему оставалось максимум дней пять. Он обречён вновь вернуться в свой первоначальный вид. Как же жаль, что Фёдор не заметил этого раньше. На следующее утро он берет с собой телефон, кошелек и собирается выходить. Уже находясь у двери, он слышит копошение у себя за спиной и тихое жалобное мычание. Он не хочет оборачиваться. Видеть пустой, скрытый за неумело слепленной маской эмоций взгляд. Поэтому, не обращая внимания на парня, он просто уходит. Закрывает дверь, вдыхая свежий воздух, и смотрит на мир, показать который он обещал Сигме ещё 4 недели назад. Он просто ходит по улице, по тому маршруту, который должен был увидеть с ним ещё один человек. Но, к сожалению, этому не суждено случиться. Он даже не замечает как проходят следующие дни. Он не был в лаборатории уже порядка 46 часов. Все это время он пробыл на улице или в круглосуточном, когда голод давал о себе знать. Мысли были забиты проваленной мечтой. Почему у него ничего не вышло? Где же он допустил ошибку? К сожалению, ответа на эти вопросы у него нет. Да, он может детально пересмотреть весь эксперимент, лишь бы найти момент, когда все пошло под откос, но этого не хотелось от слова совсем. Это уже неудача, изменить сейчас он не может ни-че-го. Так что лучше распрощаться с идеей навсегда, завершив ее до победного поражения. По пути в лабораторию мысли гложили разные. Но среди них не затесалось ни одной о самочувствии парня. Бросить его на произвол судьбы и оставить медленно возвращаться к исходному состоянию в одиночестве было глупо, но Фёдору было все равно. Сейчас он осознал, что для него на протяжении полутора месяца существовал только эксперимент. Не живой человек, а просто кукла. Кукла, набивку для которой он тщательно отбирал. Но не учел одного - оболочка у куклы уже стара, использованна, и те дыры, что не замечались раньше, стали пропускать наполнение, не желая задерживать внутри себя хоть что-то. По подсчётам Фёдора парень должен был существовать ещё дня три. Скорее всего, сейчас он уже не может говорить и вряд-ли мыслить. Возможно, базовые и освоенные первыми движения он ещё в состоянии выполнить, но все остальное должно быть к этому времени утрачено. Безвозвратно. На деле ситуация оказывается намного хуже. Сигма лежит не на кушетке, а на полу, где-то в двух метрах от нее. Регресс оказался быстре, чем Фёдор предполагал. Тело перед ним сильно изменилось. Черты лица заметно смягчились, а кожа потеряла живой оттенок и теперь очень бледна. Достоевский подходит ближе и садится рядом, переводя парня также в сидячее положение. Он нащупывает слабый пульс. Вряд-ли Сигма в сознании. Фёдор кладет руку на голову парня и аккуратно проводит по волосам. Тот этого уже не чувствует, но ученого это не останавливает. Он остается в таком положении ещё около часа. За это время любые признаки жизни окончательно пропадают и Фёдор возвращает тело на стол. Ему ещё нужно дать некоторое время на возвращение к полному исходному состоянию. Вновь оставляя парня одного в комнате, он собирает все документы и выходит из лаборатории. Сначала все бумаги летят на землю, потом к ним прибавляется зажженная спичка. Все вспыхивает, превращая информацию в пепел. Отныне эксперимент останется только в голове учёного, перешагнувшего границу между живым и мертвым трижды.