И на восьмой день забудь меня

      Боль накрывала с головой. Боль, единственное, что ощущалось с того самого момента, как глаза галовианца закрылись. Только боль и заполняла разум юноши, растекаясь по телу, подобно отравляющему яду. Она никуда не уходила, что могло означать лишь одно, он жив. Всё ещё жив. Но надолго ли? Ответ мог дать единственный свидетель и, по совместительству, виновник развернувшегося в зале собраний резиденции Утренней росы действа. И, будто прочитав мысли, он не заставил себя ждать.       - Ты всё ещё жив? Похвально. Хоть ты и юн, но выдержка у тебя посильнее, чем у сестры.       В голосе слышится усмешка, что ясно даёт понять, что оппонент наслаждается сложившейся ситуацией и совсем не прочь причинить ещё больше боли юноше. Мужчина подпирает рукой голову, вальяжно наблюдая со своего места за тщетными попытками галовианца подняться.       Крылья слабо трепещут, руки сжимаются в кулаки, а тело охватывает крупной дрожью. Воскресенье предпринимает попытку подняться хотя бы на локтях, но терпит крах, чем вызывает едкий смех со стороны оппонента.       - Почему? - хрипло шепчет юноша - Почему именно она? За что?       Вздох. Мужчина поднимается и устало прикрывает глаза, потирая переносицу.       - Даже находясь на волосок от смерти, всё равно печёшься о сестре. Она и правда дороже тебе всего на свете, - Галлахер вновь вздыхает, и не ясно из-за усталости или в целом сложившейся ситуации. - Послушай, разве это не очевидно, малыш? Твоя сестрёнка возомнила себя детективом и вела собственное расследование. По итогу, поиски причин нарушений Гармонии, навели на мысли о причастности Семьи к этому. Может она и слабачка, обладающая чарующим голосом и не менее завораживающей внешностью, но умом не обделена. Девчонка слишком близко подобралась к разгадке, тем самым не оставив нам выбора. Уверяю тебя, ни её, ни тебя трогать, никто не собирался. Но после действий тебя и твоей сестры, мы поняли, что это большой промах. Да и к тому же, нужно быть полным идиотом, чтобы не заметить за столь милой улыбкой, статным видом и мягкостью в голосе, скрываемые неприязнь и отвращение к Семье и её методам. Эх, старею, теряю хватку. Что вы на это скажите, господин Воскресенье?       Галовианец лишь сильнее сжал кулаки и стиснул зубы, беспомощно наблюдая, как лужа серебристой жидкости под ним растекается всё больше и больше. Его одолевала буря эмоций, что разрасталась с каждым словом. Непонимание и растерянность из-за произошедшего сменялись гневом и отвращением по отношению ко всему, начиная от этого непонятного «малыш» и заканчивая собственной беспомощностью.       - Мы бы вас и не тронули, но, как я и сказал ранее, кое-кто решил поиграть в детективов, тем самым провоцируя нас. Сначала твоя сестра, а потом и ты. Да уж, смышлёные ребята, ничего не скажешь. Столь непохожие на других глав Семьи, особенно ты, малыш. Такой светлый ум, кружащая голову внешность и устрашающие способности по контролю Гармонии. Ты мне вполне симпатичен. Но довольно разговоров. Пока есть время, мне бы хотелось провести его с пользой. Подними его.       Перед глазами юноши начинало плыть, силы покидали его, а в голове сгущался туман. Сердце разрывалось от физической и душевной боли, горя, ненависти и отчаяния. Ему казалось, что пока мужчина говорит, он испустит последний дух и глаза его наконец-то закроются, позволяя отправится к самому близкому и дорогому сердцу человеку, сестре. Казалось, что грёза вот-вот настигнет юного галовианца, тщетно.       Резким движением руки заводят за спину, запястья больно сжимаются в железной хватке, заставляя подавиться воздухом. В плечо вонзаются когти, вырывая слабый крик из юноши, наполненный болью и отчаянием. Не менее грубым рывком тянут назад, поднимая над полом. Галовианец поднимает глаза на детектива и пытается сфокусировать зрение, что выходило из рук вон плохо, ввиду усталости и практически полного отсутствия каких-либо сил.       - Галлахер, чего же ты добиваешься сейчас? Зачем медлишь? Отправь меня к моей сестре, и покончим на этом.       Слова Воскресенья звучали тихо и настолько пусто, что уже не намекало, а говорило о том, что он готов к смерти. Чего ещё ему ожидать от человека, что примерил не одну маску, искусно лгал и, не прилагая особых усилий, провёл главу клана Дубов? Правильно, ничего кроме расправы над своим бренным телом и израненной душой. Ничего другого он совсем не ожидал, поэтому огонь в его глазах медленно погас, превращая некогда два ярких солнечных диска в муть грязного жёлтого оттенка. Глаза его закрылись, плечи опустились, кулаки разжались. Он проиграл, шансы в таком состоянии у него минимальны, силы совсем покинули его, в особенности от осознания неизбежного конца.       - Так жаждешь смерти?       Вопрос был внезапным и отрезвляющим. Воскресенье открыл глаза и воззрился на Галлахера, что изучающе рассматривал склонившего голову юношу перед ним. Немного погодя, детектив поманил монстра пальцем. Тот мгновенно подчинился и подлетел со своей жертвой к нему. Галлахер вновь сел на диван, расслабленно откидываясь на его мягкую спинку, и взглядом указал вниз. Чудовище подчинилось его воле и с силой усадило галовианца на колени хозяина. Боль отступила от плеч и, внезапно, сменилась нежным касанием щеки. Юноша не смел шевельнуться, переполняемый шоком и непониманием подобного. Какие же мотивы у мужчины? Чего всем этим добивается?       - Не сопротивляешься? Жаль, мне так нравился твой дерзкий взгляд. Ангельская внешность, за которой скрывается отличный манипулятор и гений. Малыш, ты расстраиваешься меня.       Рука огладила щёку, мазнула по губам и опустилась к одному из крыльев. Крыло дёрнулось и задрожало. Сердце галовианца ускорило ритм, разгоняя кровь. Тело вновь пробила лёгкая дрожь, заставляя нервно сглотнуть.       Мужчина внимательно следил за реакцией Воскресенья, оценивая происходящее. Большим пальцем он провёл от самого основания до кончика одного из перьев, чем вызвал у второго скрип зубов. Галлахер повторил свои действия, не спуская глаз с зажмурившегося галовианца. Рука скользнула к самому основанию крыла, зарываясь в мягкие отливающие серебром перья.       - Н.. не трогай... там, - надломлено выдохнул Воскресенье, ощущая, что один из его самых важных секретов только что с треском был раскрыт перед врагом. Глаза горели ненавистью, вперемешку с подступающим возбуждением от прикосновений к его главной эрогенной зоне.       Галлахер удовлетворённо хмыкнул, явно довольный своей маленькой победой. Взгляд, наполненный ненавистью, но в то же время тонущий в заволакивающим его возбуждении, трепещущие и подрагивающие крылья от каждого касания, лёгкий румянец на бледном лице и слегка приоткрытые губы, из которых вырывалось тяжёлое горячее дыхание. Завораживающе. Мужчина мог бы как-то язвительно прокомментировать это, но решил всё же не доводить парня. Пока.       - Так и думал. Значит они твоё слабое место. Приятная новость. Это мне поможет с одном моим фокусом.       Свободной рукой детектив нашарил свою вездесущую флягу и отпил из неё некий напиток, что абсолютно для всех был загадкой, созданной старым, по совместительству, барменом.       Следующее мгновение для Воскресенья было как в тумане. Галлахер делает пару глотков чего-то непонятного из серебристой фляги, украшенной символикой гончих, резко сжимает крыло, заставляя раскрыть рот и издать настолько громкий пошлый звук, что хотелось провалиться сквозь землю, чтобы никогда больше ни перед кем не появляться из-за стыда и отвращения к самому себе. Затем в его губы жадно впиваются чужие, насильно проталкивая странную жидкость в глотку, совсем не давая возможности хоть как-то сопротивляться.       Воскресенье болезненно жмурится и недовольно мычит. Напиток обжигая горло, полился внутрь. Горькость вперемешку с привкусом неких трав выворачивали изнутри. Когда от него наконец-то отлипли, юноша зашёлся сильным кашлем, что больше походил на рвотные позывы, чем даже вызвал мелкие слезинки в уголках глаз. На щеку снова легла рука в перчатке, что легко смахнула подступающую вновь слезу.       - Тише, тише, малыш. Не так уж это и противно, - вкрадчиво произнёс Галлахер, в глазах которого всё также танцевали недобрые огоньки.       Воскресенью потребовалось несколько секунд, чтобы прочистить горло, прежде чем хоть слово сказать.       - Что... что это было? Что ты мне дал?!       Последнее прозвучало громче и должно было быть криком возмущения, если можно было называть таковым при слабом и охрипшем голосе. Мужчина покачал головой на подобное поведение юноши. Рука, что всё это время сжимала крыло галовианца, спустилась к ранее оставленной монстром ране на груди. Пальцы с чавкающим звуком погрузились в неё, но Воскресенье с ужасом обнаружил, что не чувствует боли, лишь отвращение от увиденного.       - Болит? - не без интереса поинтересовался Галлахер, заглядывая в объятые сильными эмоциями золотые очи. - По твоим глазам вижу, что нет. Но также я вижу в них и вопрос «как?». Угадал?       Воскресенье дёргается, явно недовольный тем, что его читают как открытую книгу. Подобная смена эмоций вызывает у мужчины непродолжительный смех. Уж больно его всё это забавляло.       Отсмеявшись, он наклонился к уху юноши, опаляя горячим дыханием, чем заставил того заёрзать на месте.       - Если ты не забыл, помимо работы детектива, я не прочь поиграть и в бармена. Так, мне удалось вывести рецептуру одного очень интересного напитка, что ненадолго может притупить чувство боли от порезов и других увечий, наносимых оружием. Всё таки, как ни крути, мы в мире грёз, а здесь невозможное становится вполне возможным. Но, даже так, это не избавляет от всей боли, к сожалению или счастью.       С этими словами мужчина потёрся щекой о крыло галовианца. Тот напрягся, совершенно не понимая или стараясь не понимать мотивов Галлахера.       - Какой же ты очаровательный сейчас. Ты знал, что с каждой твоей подобной реакцией, мне всё сложнее и сложнее себя сдерживать?       Последние слова с жаром прошептали в самое ухо юноши, после чего его прикусили. Воскресенье тихо вскрикнул. Осознание пришло резко и было подобно ледяной воде, которой его окатили. Галовианец дёрнулся, в попытке вырваться, ведь теперь он полностью понимал, что попал в лапы настоящему психопату, который в открытую показал и рассказал о своём желании. Бежать, любыми способами, как угодно, лишь бы сбежать и позвать на помощь гончих. Снова дёргается, но к его ужасу Кошмар сильнее сжал кисти юноши и ближе придвинул к Галлахеру, чьи руки уже нежно поглаживали талию галовианца, то опускаясь, то поднимаясь. Глаза Воскресенья расширились, а сердце зашлось в бешеном ритме. Страх. Страх обуял его, заставляя понемногу терять последние капли фасада, что он выстраивал для всех, кроме любимой сестрёнки. Он опускает голову, понимая, что с ним хотят сделать, но не веря в реальность этого. Да, он всё ещё во сне, но проснуться уже не получится. Даже если после этого он выживет и проснётся, то все ощущения будет помнить, ведь в грёзе можно ощутить достоверно всё, кроме полноценной боли от смерти.       - Прекрати, - тихо и потеряно произносит Воскресенье.       - А что если нет? - интересуется детектив, просовывая пальцы под рубашку юноши.       - Ты сошёл с ума...       - Хах. Что если и так? Не понимаю, как не сойти с ума, когда перед тобой существо столь невероятной красоты? - мужчина выпрямился и заглянул в глаза юноше. Тот попытался отвернуться, но его с силой схватили за острый подбородок и повернули обратно.       - Смотри мне в глаза и не смей отворачиваться! - властно проговорил Галлахер. Встретившись со страхом в глазах юного галовианца, он продолжил немного смягчившись. - Пока напиток действует и дарует жизнь, ты будешь делать то, что я захочу. В противном же случае, будет больнее. А мы же этого не хотим, верно?       Как бы мужчина не пытался вести себя учтивее по отношению к своей жертве, недобрый оскал всё же проступил на его лице, ведь соблазн был слишком велик, учитывая сложившиеся обстоятельства.       - Хотя, кто тебя спрашивает? Ты и так и так выполнишь мои пожелания. Выбора у тебя нет.       Искушение всё же побеждает, маня сильнее самого запретного плода из мифов. Галлахер впился в губы юноши, терзая их в грубом поцелуе. Воскресенье стиснул зубы, предпринимая это, как единственную возможность защититься, хоть и понимал, что только на это и способен в данной ситуации. Ему также хотелось закрыть глаза или отвернуться, но сжимающая челюсть рука никуда не делась. Хватка усиливалась, но галовианец не сдавался, стараясь всем своим видом показать, что хоть он и напуган, сдаваться не собирается. К его большому сожалению, Галлахер только и ждал этого.       Оторвавшись от уже порядком припухших губ, мужчина облизнулся.       - Наконец-то дерзость вернулась в твои глаза и они снова сияют жизнью. Пусть и ненадолго, конечно.       На последних словах свободная рука Галлахера опустилась юноше на пах и слегка погладила сквозь ткань белоснежных брюк. Подметив про себя, как по телу галовианца прошла дрожь от такого простого касания, он усмехнулся. Поглаживая пах Воскресенья, мужчина наслаждался попытками второго, сдержать нарастающий скулёж. Чуть ли не рыча от удовольствия Галлахер вернулся к сладостным губам парня, впитывая всю палитру стонов и мычания, что тот выдавал. Но, всё же, этого было мало. Ему хотелось утолить свою жажду за счёт большего. Намного большего.       Мужчина сжал паховую область юноши, заставляя того застонать в полный голос и открыть рот шире. Не теряя ни секунды, он пользуется данной возможностью, проникая языком в рот своей жертвы. Воскресенье давится воздухом и вновь пытается вырваться, выражая своё недовольство через мычание. Галлахера всё это лишь раззадоривает. Его язык проходится по ряду идеально ровных зубов и проникает глубже, сталкиваясь с языком галовианца. Только после того, как язык мужчины изучил каждый сантиметр рта юноши, оторвался от него, попутно разжимая хватку на челюсти.       Воскресенье безвольно опустил голову, хватая ртом воздух. Глаза подёрнутые дымкой никак не могли сфокусироваться, струйка слюны стекала из уголка губ, а жар охвативший щёки и, в принципе, всё тело, никак не спадал. Сознание разрывалось от мыслей, желания, страха и отчаяния, что словно цунами смывали последний лучик надежды на спасение из лап повёрнутого психопата - убийцы. Мысли о сестре, что также служили своего рода спасательным канатом, понемногу меркли, становясь самым мрачным кошмаром для галовианца. Уже хотелось просто умереть на месте и забыться вечным сном, что не будет напоминать о подобном зверстве.       Галлахер не просто с интересом наблюдал за Воскресеньем, реакцией его тела, мимикой на лице, светом нимба, что тускнел, правильнее было бы сказать, изучал. Внимательный изучающий взгляд, которым, как правило, удостаивали невероятно запутанные дела и преступников, чей склад ума был недосягаем для Гончих, даже в силу возраста, всё ещё оставался при мужчине. Не зря же им восхищаются многие из Гончих! Но всё это давно в прошлом, ведь детектив нашёл нечто намного интереснее.       С того самого момента, как юный галовианец попал в поле зрения Галлахера, он стал не просто предметом интереса, манящей загадкой или объектом восхищения. Нет, далеко не всеми этими местоимениями. Он стал целью, что охотник избрал для себя. Изо дня в день, видя, как галовианец блистает, детективу хотелось наброситься на него, словно волк на добычу. Но Галлахер знал, что, однажды, его терпение будет вознаграждено и тогда уже никто не помешает ему вкусить плод своих трудов. И сейчас лишь малость прикоснувшись к настолько желанному Воскресенью, понимает...       - Это лишь начало, малыш, - урчит на ухо головианцу он - Интересно, сможешь ли ты утолить мой голод? Буду ли я удовлетворён, после столь долгого ожидания?       Казалось, что юноша совсем не слышит слов, звучащих как приговор. Погружённый в свои мысли, он совсем не замечает, как руки мужчины медленно расстёгивают его рубашку и спускают её с всё ещё подрагивающих плеч. Полностью верх одежды не снимают, так как руки галовианца всё ещё удерживались Кошмаром, что не позволило стянуть порванную в районе груди ткань. Воскресенье смог придти в себя лишь в тот момент, когда к его шее припали с жарким поцелуем.       - Ах! - галовианец снова давится воздухом и закусывает губы, стараясь не издать лишнего звука.       Галлахеру нравилось сопротивление юноши, но не сейчас. Ему хотелось услышать, как бархатистый голос с толикой загадочности понемногу сломается и будет меняться с каждым новым действием мужчины. Поэтому зубы детектива впиваются в шею молочного оттенка. Галовианец от неожиданности и боли всё же раскрывает рот, громко вскрикивая. Довольный своей небольшой победой Галлахер решает продолжить своё дело, но уже немного мягче. Причинить боль, что доведёт юношу до бессознательного состояния он всегда успеет и в этом нисколько не сомневается.       Словно верный пёс, мужчина проходится языком по месту укуса, заставляя юношу шипеть от каждого прикосновения. Спускается ниже, целует, вновь слегка прикусывает кожу, время от времени поднимая свой взгляд на Воскресенье, что был всё ближе и ближе к потери контроля над своим телом.       Так он медленно перешёл от шеи к худым плечам, далее к острым и слегка выпирающим ключицам и, наконец, к маленьким алым ареолам, что так и манили его с самого начала. Ему не хочется жестоко растерзать их. Ему хочется растерзать терпение и выдержку того, кого все вокруг считали ангелом. Но, как только Галлахер касается языком одного из них, ощущает резкую дрожь в теле юноши.       - По ощущению, тебя словно молния пронзила. Ты такой чувствительный, малыш. Как мило, - сладко шепчет мужчина, с лица которого так и не слезала блаженная улыбка - Интересно, а как ты себя поведёшь, если я с ним немного поиграю, что думаешь?       Воскресенье не успевает хоть что-либо ответить, ведь в ту же секунду по его соску проходится горячий язык детектива. Такое мимолётное и простое действие заставляет юношу выгнуться до хруста позвонков и до крови прикусить губу.       - Вау. Даже лучше, чем я предполагал. Хотя, не скажу, что рад этому, - Галлахер пальцем утирает проступившую на губах галовианца кровь мира грёз и, не без удовольствия, слизывает её - Мне бы очень не хотелось, чтобы ты сам себе наносил увечья. Позволь, это сделать мне.       Галлахер утыкается в кровоточащие губы юноши, в то время, как его руки легли ему на грудь. Язык, проходящий по больной губе, и ловкие пальцы бармена - любителя, массирующие затвердевшие соски юноши, дарили чувства, что никогда им не ощущались. Низ живота болезненно тянуло, колени подрагивали, а жар снизу всё нарастал.       - Чт.. что со мной? Что.. ты со мной... сделал? - с трудом смог из себя выдавить Воскресенье, когда его губы вновь были свободны.       - Хо? Малыш, не знает, что с ним? Так значит у тебя это и правда впервые, - алые глаза Галлахера засияли, а улыбка стала шире - Знание того, что я буду у тебя первым вызывает во мне такую неописуемую радость, что не передать словами.       -Что это значит? - не унимался галовианец, с трудом держась за последнюю ниточку своего сознания.       - Скоро увидишь, - промурлыкал мужчина - Хотя, точнее почувствуешь. Я буду делать всё постепенно, чтобы ты мог прочувствовать весь спектр ощущений, начиная со своего тела и заканчивая моим. Единственное, что точно не могу обещать это то, что процесс будет безболезненным. Но, я буду очень стараться, честно.       Речь мужчины сквозила фальшью, а глаза в хитром прищуре сияли как два огонька, манящих жертву подойти ближе. Угроза ощущалась настолько явно, что дошло даже до прибывающего в настолько паршивом состоянии Воскресенья. Гончая загнала главу клана Дубов в угол и готова перегрызть ему глотку в любой момент. Ну а пока, она может позволить себе немного поиграться с жертвой и показать, что бежать некуда. Эта паршивая псина!       Галлахер вновь припадает к затвердевшему ареолу галовианца, то обводя его языком, то посасывая, в то время, как рука скользит по слегка впалому животу, поглаживая его. Воскресенье закрыл глаза и запрокинул назад голову. Тяжёлое дыхание, жар во всём теле и тяжесть сводили с ума. Он просто не понимал, почему чувствует всё это от подобных касаний. Почему он?       Юноша хотел вновь попросить Галлахера остановиться, хотя бы попробовать воззвать к его совести, если таковая в нём присутствовала, но не смог. Чужая рука проникла под бельё галовианца, ощупывая его орган. Галовианец не задумался о том, как он не почувствовал, что его брюки расстегнули, как стянули с руки перчатку. Вовсе не об этом. Все его мысли были сфокусированы сейчас на том, почему тело так странно среагировало на подобное прикосновения. Воскресенье, по неведомой ему причине, подался вперёд, словно желая, чтобы рука, что хозяйствовала у него в штанах, продолжила своё дело. Но, с другой стороны, крылья забились как при угрозе жизни, а сам он зажмурился.       - Ну, ну. Не надо бояться, - на щеку галовианца ложится свободная ладонь и гладит по ней - Я ведь ещё ничего не сделал, а ты уже весь сжался. Нехорошо это.       Юноша воззрился на мужчину. Его эмоции не поддавались чтению из-за их постоянной смены. Воскресенье не мог найти себе места. Он просто не мог осознать, что делать дальше. Но дальше наступило само по себе.       Детектив продолжил ласкать галовианца, внимательно наблюдая за его реакцией. Дыхание участилось, кровь приливала к щекам, а жар снизу усиливался с каждым касанием и движением.       «Чудесное зрелище» - подумал про себя Гончий. Его движения ускорились, а с ними и дыхание галовианца. Галлахер хищно облизывает губы, предвкушая продолжения этой игры, но внезапный стук в дверь и последующий голос заставляет его отвлечься от своей жертвы.       - Господин Воскресенье, вы здесь?       Глаза галовианца распахиваются, ведь сейчас загорелся маленький лучик надежды, что его смогут вырвать из лап обезумевшего убийцы Зарянки. Пускай увидят в таком состоянии, пускай после этого говорят, что хотят. Всё это совсем неважно. Важно выбраться и ничего более!       Глаза наполняются решимостью, тело напряглось, а руки сжались в кулаки. Нужно действовать здесь и сейчас, ведь другой возможности может и не быть. Как только юноша открывает рот, чтобы позвать слугу Дубов, он слышит щелчок пальцев. Всё произошло настолько быстро, что невозможно до конца поверить в произошедшее. Кошмар, получив команду, дёрнул галовианца за руки на себя, вынуждая задрать голову и мгновенно заткнул его рот своим языком, лишая возможности не только говорить, даже дышать. К горлу мгновенно подступила тошнота, а на глазах выступили слёзы от напряжения. Воскресенье невнятно промычал, пытаясь издать хоть какой-то звук. Даже Галлахеру показалось это невероятно тихим, если учесть, как сосредоточенно он смотрел на дверь и прислушивался. У галовианца начала кружиться голова от недостатка воздуха в лёгких, ведь помимо способности говорить, его лишили способности дышать. Язык монстра заполонил собой всю глотку и не намеревался покинуть её, пока хозяин не даст соответствующую команду.       Когда в глазах уже начало темнеть, а уши заложило, за дверью послышался недовольный голос.       - Его здесь нет? Странно. Наверное отправился на переговоры с тем представителем КММ, - задумчиво предположил голос за дверью. - Тогда зайду попозже.       В холле послышались удаляющие шаги. Галлахер внимательно вслушивался в каждый звук до тех пор, пока не наступила тишина. Только после этого он сделал пас рукой, говоря Кошмару отпустить юношу. Склизкий язык монстра с хлюпающим звуком освободил глотку Воскресенья, давая тому вновь возможность говорить и дышать. Тот сразу же сделал глубокий вдох, после чего зашёлся громким кашлем. Казалось, что он вот-вот выплюнет свои лёгкие, если продолжит в том же духе.       - Отпусти его, - мягко озвучил приказ Галлахер - И иди, незаметно проверь, есть ли кто поблизости.       Кошмар склонил голову и разжал лапы, позволяя своему хозяину, подставить руки к обессилевшему головианцу. Через мгновение монстр исчез, оставляя гончего со своей тяжело дышащей ношей.       Лёгким движением он уложил юношу на диван и стал ждать, когда он немного придёт в себя.       - Мерзость...       Прохрипел юноша, поднимая глаза на инициатора этой пытки спустя непродолжительное время. От одной мысли, что язык чудовища несущего погибель оказался у него в глотке, приводило в бешенство и вызывало желание разодрать себе эту самую глотку.       - Что конкретно? То, что было или я? - вкрадчиво поинтересовался Галлахер.       Воскресенье отвернулся и с хрипотцой в голосе озвучил свой вердикт.       - Оба.       Гончий вздохнул и покачал головой. Мальчик совсем не понимает, что его сейчас спасли от проблем в будущем. К тому же до сих пор брыкается и не даёт осуществить задуманное. Ну что с ним поделать?       - Послушай, малыш. У меня к тебе есть предложение.       Крылья на затылке вздрогнули, но взгляд он не перевёл.       - Какое?       - Ты исполняешь моё желание, а я твоё. Всё очень просто, - на губах Галлахера заиграла улыбка - Ты мне позволяешь насладиться собой, а я в свою очередь обещаю исполнить любую твою просьбу, но только после того, как я закончу. Это может быть всё, что угодно. Скажешь сдаться Гончим, хорошо, не проблема. Попросишь ответить на твои вопросы, отвечу на любые. Захочешь чего-то большего, исполню. Хоть как собаку используй. Твоё желание будет законом для меня.       Воскресенье колебался. Предложение звучало интригующе, учитывая факт того, что этот псих был готов как верный пёс исполнить любой приказ. Возможно, этот гончий и его опасный питомец могли бы сыграть немаловажную роль в плане галовианца. И ценой этому является его тело. С одной стороны, всё это кажется каким-то ненормальным и даже пугающим, а с другой, это же сон. Чего тут бояться?       Юноша выдыхает и прикрывает глаза.       - Хорошо... - неуверенно кивает он - Я согласен. Можешь делать, что хочешь, но при одном условии.       - Каком же?       - Будь нежнее. Я не хочу снова чувствовать боль. Не люблю её.       Теперь уже очередь Галлахера вздыхать.       - Хах. Ну что с тобой поделать. Не могу отказать, когда просят со столь милым выражением лица.       Мужчина взял в свою руку галовианца и слегка приподнял её.       - Сядь.       Команда прогремела негромко, но грозно. Воскресенье осторожно сел на колени, не слезая с дивана и поднял взгляд золотых глаз на гончего.       - Раздевайся.       Юноша покорно начал снимать с себя всю одежду, понимая, что рубашкой и брюками это не ограничится. Нимб растворился ещё в момент, когда его удерживал монстр, поэтому о нём можно было не беспокоиться.       - Снова ляг на спину. Хочу на тебя посмотреть.       Воскресенье вновь подчиняется. Без одежды температура в комнате кажется холоднее, что вызывает мурашки. Но даже это сейчас не заставляет юношу отвернуться, как было ранее. Теперь он смотрел уверенно на Галлахера. Уверенный взгляд говорил о том, что Воскресенье перетерпит этот позорный момент своей биографии и после заставит этого безумца расплатиться сполна. Ему не избежать наказания за содеянное!       - О. Уверенность вернулась в твои глаза, а с ними и гордыня. Очаровательно. Меня это только сильнее заводит.       Галлахер облизнул пересохшие губы, любуясь телом перед собой. Галовианец был изящен во всём и всегда, что не могло укрыться от чужих глаз. Не зря практически все взоры были направлены на молодого, симпатичного и величественного главу клана Дубов, который имел не только благосклонность главенствующего Повелителя грёз, но и, можно сказать, мог повлиять на большинство вопросов в Семье в целом.       Помимо этого, несложно было заметить, что он заботился о своей внешности. От нежной кожи молочного оттенка исходил едва уловимый аромат лиллий. Волосы были мягкими и шелковистыми, руки ухоженными, начиная от ровно подстриженных ногтей и заканчивая гладкой кожей без единого изъяна. Может сестра научила его следить за собой для столь блистательного вида, а может...       Рука Галлахера невесомо скользнула от груди до низа живота галовианца, вырывая из его лёгких тихий выдох. Взгляд мужчины был задумчивым и слегка отстранённым. Он молчал. Воскресенью казалось, будто само время остановилось и не смело двинуться дальше. Хотелось что-то сказать, но он не решался. Кто знает, о чём думал мужчина в этот момент?       - Ответь на мой вопрос, - тихий, но в то же время серьёзный голос нарушил образовавшуюся тишину - Он касался тебя?       Воскресенье давится воздухом, понимая о ком идёт речь, но не веря в правдивость услышанного. Что за бред? Злость мгновенно захлёстывает его.       - О чём ты говоришь?! - агрессия сквозит в каждом слове, а голос становится громче и чётче - Как он мог сделать со мной что-то подобное?! Он растил меня с малых лет! Он был мне как отец!       Галлахер вновь устало вздыхает, понимая, что этот юнец будет упираться и всеми силами защищать своего, так называемого, родителя. Спокойные алые глаза встретились, с переполняемыми гневом золотыми. В эту минуту можно было сказать всё что угодно, но мужчина решил идти по своему пути, к которому за столько лет привык.       - А почему нет? Он тебе не родной по крови. Гофер лишь усыновил тебя. Ты знал его до того момента, как вступил в клан Дубов?       На мгновение взгляд Воскресенья потерял былую агрессию и задумался. Он отвернулся и, видимо, напрягал память, в попытках ухватить нить прошлого.       - Ясно, - голос мужчины всё также был спокоен - Значит, он и правда тебя не тронул. Но позволь мне подкинуть тебе пищу для размышлений. Хотя бы раз за всё время, не думал ли ты о том, что, возможно, тебя и твою сестру в клан приняли не случайно? Задумывался ли ты о том, что тебя просто хотят использовать?       Воскресенье воззрился на Галлахера с непониманием.       - Может он и не хотел тебя тронуть в этом плане, - Галлахер вновь коснулся низа живота галовианца, заставляя его слегка сощуриться - Ведь скорее всего тронул в этом.       Юноша непонимающе проследил за рукой мужчины, что теперь указывала ему на лоб. Воскресенье не проронил ни слова, лишь вновь отвернулся, стараясь спрятать взгляд от сжирающих его алых глаз. Молчание могло обозначать лишь то, что он что-то знал, но молчал.       Галлахер вновь вздохнул, утомлённый подобным поведением юноши. Ему нравились упрямство и огонь в глазах галовианца, но не тогда, когда это касалось чего-то настолько важного. Хотелось сказать большее, расспросить, рассказать правду наконец, пускай и не самую приглядную. Галлахер сдержался. Ещё не время. Рано говорить о том, что не было оглашено. Просто рано.       - Что же, - голос прозвучал внезапно для Воскресенья, заставляя вновь повернуться к мужчине - Предлагаю отложить подобные речи до подходящего момента и вернуться к тому, с чего начали. Ты же не против, малыш?       Юноша не успел и рта раскрыть, как его тут же заткнули. Настойчивый язык вновь оглаживал ровные ряды зубов и стремился проникнуть дальше, в то время как рука мужчины бесстыдно гуляла по обнажённому телу. От слегка подрагивающих крыльев у затылка до молочной шеи со слегка выпирающим кадыком. От небольшой впадинки, минуя очертания ключиц, до груди, что нервно вздымалась. Мужчина сделал вид, будто бы нечаянно задел розоватый ареол, что терзал до этого и получил на это недовольное мычание в самые губы.       Золотые глаза гневно вперились в алые, что своим хитрым прищуром выдавали мысли их владельца. Палец вновь задел чувствительное место, заставляя юношу нахмуриться вновь. Галлахер же напротив, свёл брови в неком жесте невинности.       - Что такое? Чем ты недоволен? Неужели тебе не нравится? - с нарочитым непониманием спросил мужчина, всем своим видом показывая, что и правда не видит во всём этом никакой проблемы. Сделав задумчивый вид, он бегло осматривает тело юноши, после чего с ухмылкой спустился чуть ниже - Кажется я понял, чем именно ты недоволен сейчас. Ничего страшного. Можешь не говорить, я и так вижу, чего ты хочешь.       Лишь на мгновение глаза Воскресенья загорелись непониманием вышесказанного, чтобы в следующее они закрылись. Язык, что до этого изучал рот юноши, теперь хозяйствовал по его груди. Рука мужчины также стала активнее действовать. Поглаживания переходили к лёгким пощипываниям, пока на другой стороне ареол уже посасывали.       Воскресенье сильнее зажмурился и закусил губу, стараясь не издать ни малейшего звука. Его грудь вздымалась в такт действиям Галлахера, что ловил каждый мельчайший вздох галовианца. Ему хотелось большего. Хотелось, чтобы его жертва не сдерживала себя и дала волю своим действиям и голосу. Поэтому он не прекратил свои поддразнивания, а лишь усилил их. Зубы сомкнулись на сосце, заставляя Воскресенья заскулить от короткой боли и неведомого ему чувства.       - Виноват. Обещал не причинять тебе боль, а в итоге как пёс сорвался с цепи и нарушил своё же слово. Прости, малыш, я исправлюсь, - горячее дыхание обжигало грудь юноши, пока гончий томно шептал извинения, приправленные фальшью.       Как и было заявлено, Галлахер постарался исправиться. Юркий язык прошёлся по уже порядком затвердевшему и раскрасневшемуся ареолу.       - Т-ты... словно пёс, зализывающий рану, - дрогнувшим голосом прошептал Галовианец, спрятавший лицо за своими небольшими крыльями.       - Какое интересное сравнение. Прозвучало так, будто тебе это ничуть не доставило удовольствия, - с ухмылкой произнёс мужчина, любуясь своей работой.       - И ты будешь прав. Это ужасно! - отрезал юноша, всё также скрывая своё лицо.       - Правда ли так? Или может ты лжёшь?И лжёшь не просто мне, а самому себе? - Галлахер практически невесомо коснулся привставшего органа Воскресенья, чтобы убедиться в своей правоте. Такое малое действие повлекло за собой шумный выдох со стороны крылатого.       - Твоё тело сказало за тебя, малыш, - ухмылка проступила на губах мужчины, когда рука вновь, как бы не специально, задела его орган - Похоже кое-кто хочет, чтобы его снова потрогали здесь, или я не прав?       Рука мужчины накрыла слегка подрагивающий член галовианца и провела по нему несколько раз. Юноша зажмурился и поджал пальцы на ногах, чувствуя совершенно непонятные и позорящие его как главу одного из пяти великих кланов чувства.       - Ты так напряжён, - Галлахер склонился к уху галовианца и горячо зашептал - Но тебе нужно расслабиться. Тебе понравится. Обещаю.       Мужчина вновь впивается в бледные губы юноши, ловя тихие стоны, пока рука его медленно двигается вдоль члена галовианца. Он с упоением наблюдал, как юноша жмуриться, пытаясь отрицать реакцию своего тела, отрицать происходящее. Поэтому, желая вернуть с небес на землю этого теперь уже не настолько девственно чистого главу клана Дубов, Галлахер ускорил темп. Стоны становились громче, крылья дёргались сильнее, а метания юноши становились для него же самого всё невыносимее.       Воскресенье впервые испытывал нечто подобное. Отвращение вперемешку с удовольствием, что понемногу росло в нём. Узел в низу живота затягивался, а разум понемногу пустел. Что это? Почему это с ним происходит? И что это за новое подступающее чувство, от которого хочется просто выть?       Внезапно Галлахер убирает руку, и Воскресенье, сам того не ожидая от себя, недовольно выдыхает. Это пугает его, а мужчину напротив пробивает на смех.       - Что такое, малыш? Расстроен, что я не довёл дело до конца? Ну нет, это будет нечестно. Почему это только ты должен получить удовольствие? - интонация Галлахера в эту минуту напоминала родителя, что потешался над ребёнком, не получившим желаемого.       Воскресенье чувствовал, что ему сейчас нужно закончить то, что начал мужчина, потому что его просто сводило с ума это непонятное ощущение. Он попытался сесть, но сидевший рядом Галлахер остановил его и покачал головой.       - Малыш так хочет разрядки, что не спросил моего разрешения? Как некрасиво с твоей стороны.       Воскресенье злобно сжал зубы и не с не меньшей злобой зыркнул на ухмыляющегося мужчину.       - А это уже не тебе решать! Ты довёл меня до этого непонятного состояния, заставив почувствовать себя странно и теперь ещё распоряжаешься этим? С какой стати?       - А с такой, малыш, что ты сейчас полностью в моей власти. У нас с тобой уговор, если ты не забыл, - угрожающе произнёс мужчина. Холод в его глазах говорил за себя, отступаться от своих планов на Воскресенья, он совершенно не намерен. - Если всё же память тебя подводит, то напомню. Ты открываешь рот лишь тогда, когда я этого хочу, возбуждаешься ты или нет, также зависит от моих прихотей, а также, что делать с твоим телом в этот момент, также решаю я.       У двери снова послышался Кошмар, что могло означать его возвращение. Галлахер сел у головы галовианца и завёл ему руки назад. Хватка у мужчины была настолько сильной, что даже лёгкое шевеление могло вызвать боль.       - Ты обещал, что будет не больно, - сквозь стиснутые зубы прошипел Воскресенье.       - Обещал. Но что толку, если ты всё равно плохо себя ведёшь? Мне нравятся твоя дерзость, непокорность, огонь в глазах, но даже у этого должен быть предел. Я терпеливый человек, даже слишком. Уж поверь.       Последнее предложение прозвучало полушёпотом, что заставил крылья за ушами юноши вздрогнуть и неосознанно поджать пальцы ног.       - Ты разозлил меня, Воскресенье, и не в первый раз. Даже у такого как я, рано или поздно терпение может лопнуть. И оно лопнуло. А значит, я забираю свои слова назад. Тебе будет больно. Так больно, что надеюсь, запомнишь на всю жизнь, - Галлахер перевёл взгляд на Кошмара, что подлетел поближе и ждал приказов своего хозяина. На губах мужчины заиграла злорадная улыбка. - Я хотел растянуть свой пир, но твои игры заставляют меня перейти к главному блюду. Кошмар, давай.       Монстр повиновался хозяину и подлетел к галовианцу. Его когтистые лапы с силой раздвинули худые ноги юноши. Воскресенье подавился воздухом, понемногу осознавая, что сейчас может произойти. Он хотел закричать, но смог лишь проронить дрогнувшим голосом.       - Постой... Не надо... Пожалуйста.       Но было поздно. Кошмар раззявил пасть, откуда снова появился длинный чёрный язык.Он юрко подобрался к колечку мышц дрожащего галовианца и, после кивка Галлахера, начал медленно вторгаться внутрь.       Воскресенье вытянулся как струна, его запястья захрустели, а глаза раскрылись от шока. Язык монстра был в нём, извивался и пробирался всё глубже. Он не знал, что ему делать, не знал куда деть себя и как реагировать на тот ужас, что происходил с ним сейчас.       Галлахер усмехнулся.       - Хорошенько его разработай. Он должен будет принять меня полностью.       Кошмар прорычал и начал активнее двигать языком, понемногу выбивая из юноши ахи и стоны. Галлахер довольно хмыкнул, явно наслаждаясь столь приятной для его ушей музыкой. Когда же язык достиг нужной точки, Воскресенье ещё громче застонал, сжимаясь внутри, что стало, своего рода, последним аккордом и возвещало о новой музыке, что польётся из его уст через пару мгновений.       Галлахер наблюдал за всем с горящими словно огни глазами. Вставший член, из которого уже понемногу сочилась белесая жидкость, капельки пота, проступавшие на лбу, зажмуренные глаза и выпяченная вперёд грудь. Юноша выглядел очень напряжённым и в то же время возбуждённым. Галлахер сгорал он нетерпения, но ждал нужного момента.       Галовианца била мелкая дрожь и он снова был готов излиться, но мужчина приказал Кошмару прекратить. Монстр вновь подчинился воле своего хозяина, отпуская ноги юноши, где алели следы от когтей. Его язык с тихим хлюпаньем покинул тело несчастного, а сам он отлетел в сторону, ожидая новых приказаний. Гончий сделал тоже самое. Запястья юноши безвольно упали на диван, пока он сам тяжело дышал и пытался свести ноги. Воскресенье знал, что это не конец, а лишь прелюдия, отчего становилось ещё страшнее.       Сначала послышался стук каблуков ботинок, что носили все Гончие по уставу, затем расстёгивание ширинки. Прогнувшийся диван у его ног, заставил громко сглотнуть. Руки мужчины легли на колени юноши, нежно поглаживая их.       - Что? Не будешь сопротивляться? Неужели тебе понравилось? - приподняв бровь, с нотками веселья в голосе поинтересовался красноглазый мужчина.       Прозвучал сдавленный вздох. Воскресенье отвернулся, не желая смотреть на нависающего над ним безумца.       - Нет. В этом нет никакого смысла... - тихо проронил он голосом, напоминающим фарфоровую вазу, что близка к тому, чтобы разбиться на мелкие осколки. - Ты всё равно... сделаешь это со мной.       Мужчина усмехнулся, его глаза внимательно изучали юношу, заостряя внимание на его лице, что было отвёрнуто в сторону. Он хотел заглянуть в золотые глаза, но не мог, мешала чёлка серебристых волос, скрывающая столь желанное зрелище.       - Ты прав, - нарушил тишину Галлахер, медленно разводя ноги юноши. - Я пришёл за этим, а значит, так или иначе получил бы это. Наконец-то ты понял это и стал покорнее, что доказывает твою мудрость, юный глава клана Дубов. Признаться честно, я начинал сомневаться в тебе, но видимо зря. Наша прелюдия подходит к концу, но всё же не могу отказать себе в удовольствии задать один вопрос. Малыш, тебе страшно?       Вновь повисла тишина, разбавленная тяжёлым дыханием галовианца. Воскресенье открыл рот и снова закрыл его, поджимая губы. Ему тяжело было это признавать, но произнести вслух ещё тяжелее. Галлахер терпеливо ждал, продолжая гладить исцарапанное колено юноши.       Тихий вздох.       - Да. Мне страшно. Мне страшно, что люди увидят меня опороченным. Мне страшно от одной мысли о боли, что ты причинишь мне, когда я закончу говорить. Мне страшно за тех, кто ещё пострадает от твоих действий. Но... - он делает глубокий вдох и его голос приобретает нотки ненависти и злости - Но это не перевешивает мои отвращение и ненависть к тебе. Твоим действиям нет прощения. Тебе нет прощения!       После этих слов на лице Галлахера проступила странная улыбка, что была мимолётна и незаметна для галовианца. Мужчину явно удовлетворил ответ.       - Я рад.       Это было последнее, что сказал Галлахер, прежде чем грубо войти в тело юноши. Воскресенье от неожиданности громко вскрикнул и выгнулся. Спина захрустела, глаза раскрылись и наполнились страхом вновь, а пальцы с силой впились в мягкую обивку дивана.       - Так узко... - выдохнул Галлахер. - Боже. Я вошёл лишь на половину, а чувство будто уже заполнил тебя.       Руки мужчины крепче сжали бёдра парня, приподнимая его ноги, что давало ему больше обзора на тело Воскресенья и принять удобную для Гончего позу. Движения были резкими и быстрыми. Воскресенье безостановочно кричал, до побеления костяшек сжимая диван под собой, его крылья напряглись и бились. Ему казалось, что в него вторглось пламя, что выжигает его изнутри, разрушает и потихоньку убивает. Рана на груди парня, откуда вновь начала сочиться кровь из мира снов, заныла, ещё больше сбивая с толку галовианца.       Галлахер, видя это, ускорил темп, вбиваясь в нежное худое тело под собой, с силой вырывая из него стоны, крики, плач. Воскресенью было больно. Настолько больно, что казалось, что он сойдёт с ума. Больно из-за раны на груди, что горела всё сильнее и сильнее, больно из-за органа мужчины, что рвал его изнутри, пробиваясь всё дальше к заветной точке глубоко внутри, больно от осознания, что он вновь излился. Собственное тело предало разум, душу и сердце Воскресенья.       Особенно резкое проникновение достигло своей цели, заставляя юношу закричать вновь. Галлахер замер, а Воскресенье упал на диван, подрагивая словно от удара током, снова изливаясь себе на живот. Из его глаз текли слёзы, губы дрожали, а грудь поднималась и опускалась в бешеном темпе. Туман в голове не позволял обработать информацию, не позволял осознать, что Галлахер вновь начал движение.       Каждый раз, когда Гончий достигал комка нервов в юноше, тело галовианца вздрагивало, из его уст вырывался очередной болезненный стон, а слёзы начинали течь с новой силой. Агония длилась долгие минуты, сменяясь безысходностью. Тело Воскресенья не могло выносить таких мучение и словно трескалось, чтобы обратиться в пыль. Разум затухал, а голос переходил в хрип и тоже понемногу стихал.       Когда же Галлахер вошёл в тело парня в последний раз, достигая заветной точки и ловя столь желанное освобождение, что заполоняло юношу, он выдохнул, окидывая взором кроваво-красных глаз свою жертву.       Воскресенье практически не двигался. Хоть голова и была отвёрнута в сторону, слёзы продолжали течь из его глаз, кровь на искусанных губах запеклась, крылья мелко дрожали.       Галлахер вышел из своей жертвы и выпрямился. Пока он приводил себя в порядок, окинул тело юноши в последний раз, задерживаясь на мокрых от слёз глазах, смотрящих в пустоту.       - Добей его, - сухо произнёс мужчина, и Кошмар с воплем ринулся к Воскресенью, пронзая его грудь во второй раз.       Крылья перестали дрожать, дыхание стихло, а голова ещё больше отвернулась в сторону. Тело парня и его одежда начали мерцать голубым сиянием, растворяясь в мыльных пузырях, что означали «смерть».       Галлахер, что смотрел на всё это с безучастным лицом, внезапно подошёл ближе и поправил чёлку юноши.       - Прости меня, мой милый ангел, - шёпотом произнёс Гончий, когда Воскресенье исчез, словно его здесь изначально и не было. Галлахер молча прошёл к дивану, снова присаживаясь на него. С тяжёлым вздохом он уронил свою голову на сцепленные в замок руки. Кошмар что-то нечленораздельно прорычал, заставляя мужчину слегка покачать головой.       - Ничего не говори. Я знаю. Я всё понимаю, - Гончий замолкает на пару мгновений, собираясь с мыслями. Повисает тишина. Галлахер сильнее сжимает руки, после чего громко смеётся.       - Только что, я собственными руками изничтожил и осквернил того, кого оберегал и любил так сильно, что готов был сойти с ума. Я растоптал чувства, что так лелеял. Я заставил любимого человека возненавидеть меня и счастлив этому как последний дурак!       Из его уст вырывается тяжёлый рваный вздох. Алые глаза мужчины не горят маниакальным блеском, улыбка померкла, а всё то напускное маниакальное поведение улетучилось. Сейчас на диване сидел не тот самый детектив, что терзал сладкие губы, что касался и оставлял отметины на коже молочного оттенка, что вникал в хрупкое тело галовианца. Сейчас на диване сидел сгорбленный мужчина, в чьих глазах горели боль и раскаяние.       - Я знаю, Кошмар, ты хочешь меня осудить. Понимаю. Я сам себя осуждаю и проклинаю. Презираю за то, что посмел сделать с ним такое. Его слёзы и крики до сих пор всплывают в моей памяти и заставляют моё сердце обливаться кровью, а руки похолодеть. Мне не хотелось причинять ему боль, не хотелось заставлять плакать, но... пришлось, - Галлахер поднял голову. Его голос стал серьёзнее, хоть время от времени и подрагивал. - Воскресенье должен был меня возненавидеть. Гоффер Древ хорошо промыл мозги своему приёмному сыну. Настолько хорошо, что вовлёк его в это восстание Порядка. Он не догадывается, что я знаю, что это всё сон, повторяющейся вновь и вновь. Этот глупый ангел не осознаёт, что каждый раз разрушает себя всё больше и больше, ведь... он уже позабыл меня. Из цикла в цикл, он смотрит на меня так, как будто видит в первый раз.       Мужчина трясёт головой, выдыхая так, словно это последнее, что ему удастся сделать.       - Я знаю, Кошмар. Он не виноват, что забыл меня. Это не его вина! Я давал намёки, а он вспоминал. Вспоминал о нас, вспоминал обо мне, вспоминал о наших чувствах. А потом... снова забывал, ведь был новый круг, новый сон. Но скоро всё закончится, Первопроходцы докопаются до истины и все проснутся. Он тоже проснётся и вспомнит обо мне. Но сейчас, мой милый ангел не должен вспомнить. Если он вспомнит, то ему будет лишь больнее, тяжелее. Поэтому, пускай ненавидит меня, пускай презирает! Напиток, что я дал ему, сотрёт всё ненужное, подменит воспоминания. В его памяти я буду как тот, кто рассказал ему об убийстве его сестры, кто управлял Кошмаром, кто отдал приказ «убить» его. При виде меня он будет чувствовать всё то, что чувствовал, пока я насиловал его слабеющее с каждой минутой тело. Он будет чувствовать, что я враг, шавка Часовщика, падший человек... Так будет лучше для него, ведь скоро и я...       Галлахер смотрит на герб клана Дубов и на его губах расцветает едва заметная грустная улыбка.       - Прости меня, мой милый ангел. А впрочем... не прощай! Возненавидь меня, как ненавидел никого и забудь подобно кошмарному сну. Забудь того, кого никогда не существовало...