Голубая искра в ночи

Я стоял посреди улицы, вцепившись в телефон, словно он мог взорваться в любой момент. На застывшем экране пульсировало имя «Шангрин». Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, которыми я сжимал корпус, предательски дрожали. Слишком много. Слишком много всего было связано с этим человеком. Опасность, которая манила. Притяжение, которое пугало. И то странное чувство, будто я знаю его голос целую вечность. Телефон завибрировал, и я, сделав судорожный вдох, провел пальцем по экрану.

— Лололошка, — голос Шангрина прозвучал мягко, с лёгкой хрипотцой, словно он только что проснулся или долго молчал. Он будто смаковал каждый слог моего имени, пробовал его на вкус. — Я рад, что вы ответили. Признаться, я боялся, что вы решите, будто это дурной сон, и проигнорируете звонок.

— Добрый вечер, — ответил я, с удивлением заметив, что мой голос звучит ровнее, чем я ожидал. Хотя внутри всё сжалось в тугой ком. — Честно говоря, я думал, вы забудете про меня. Такие люди, как вы, редко помнят о случайных знакомствах. В трубке повисла пауза. Настолько выразительная, что я почти физически ощутил, как он улыбается.

— «Такие люди, как вы»? — переспросил он с ноткой искреннего интереса. — И что же это за люди, позвольте спросить?

Я прикусил губу. Сболтнул лишнего. — Не важно, — пробормотал я. — Просто... у вас бывает много дел.

— А вы думаете, я звоню всем подряд? — его голос стал чуть тише, почти интимным. — Нет, Лололошка. Вы — исключение. Возможно, самое интересное, что случалось со мной за последнее время.

Я промолчал. Потому что он был прав. И это пугало больше всего.

— Я хотел бы пригласить вас на ужин, — продолжил Шангрин, и его интонация сменилась на более деловую, но в ней всё равно чувствовалось удовольствие. — В одно тихое место, где подают лучшую телятину в городе. Приятная атмосфера, никакой суеты. Идеально для того, чтобы узнать человека поближе.

Я задумался. Ресторан — это звучало слишком... серьёзно. Слишком похоже на свидание, которое обязывает к чему-то большему, чем просто разговор. К тому же, в ресторане всегда есть официанты, которые лезут не в своё дело, и свечи, которые создают ненужный романтический флёр. — А можно в кафе? — выпалил я, и сердце ухнуло в пятки от собственной наглости. Тишина. Долгая, тягучая тишина, в которой я успел мысленно обозвать себя идиотом десять раз. Шангрин молчал так долго, что я уже открыл рот, чтобы сказать «забудьте, я пошутил», но он заговорил первым.

— В кафе? — переспросил он. В его голосе не было раздражения. Скорее, удивление. Тёплое, почти человеческое удивление. — Вы предпочитаете шумное кафе с пластиковыми столиками и вечно спешащими официантами тихому ресторанному залу?

— Я предпочитаю, чтобы было не слишком официально, — ответил я, набираясь смелости. — Чтобы можно было просто поговорить. Без лишней помпезности. Без фарфоровых тарелок и ощущения, что тебя оценивают. Просто кофе, возможно, пирожное, и честный разговор. Без масок. Снова тишина. А потом Шангрин рассмеялся. Тихо, но искренне. В этом смехе не было насмешки — было что-то тёплое, почти нежное.

— Вы удивительный, Лололошка, — сказал он, и в голосе его прозвучала мягкость, которой я никогда не слышал раньше. — Хорошо. Кафе так кафе. Вы очаровали меня своей прямотой. Знаете, редко кто осмеливается возражать мне.

Я выдохнул с облегчением, даже не заметив, что задерживал дыхание. — Когда?

— Через три дня, — ответил он. — Я пришлю адрес. Только одно условие — никаких сетевых кафе. Я знаю одно место... уютное, с венскими вафлями. Вас устроит?

— Да, — кивнул я, хотя он не мог этого видеть.

— Тогда до встречи, Лололошка. Я буду ждать.

— До встречи. Я сбросил звонок и убрал телефон в карман. На душе было странно — и легко, и тревожно одновременно. Словно я сделал первый шаг в темноту и уже не мог повернуть назад.

***

Я шёл домой, насвистывая случайную мелодию, которая застряла в голове. Мысли путались, перескакивая с Шангрина на его голос, с его голоса на странное чувство, что я уже слышал этот смех раньше. Но где? Когда? — 💭 Странный он, — думал я, перешагивая через лужи. — Слишком идеальный. Слишком гладкий. Как персонаж из книги, которого автор слишком сильно любит. И почему меня тянет к нему? Почему я не могу просто сказать «нет»? Ветер трепал волосы, бросая в лицо мокрые листья. Город жил своей привычной жизнью — машины сигналили на перекрёстках, где-то играла уличная музыка, парочка смеялась у витрины закрытого магазина. Обычный вечер. Обычная жизнь, в которой я пытался найти место для себя. И вдруг... Мир качнулся. Я пошатнулся и едва успел схватиться за фонарный столб. Холодный металл обжёг ладони, но я сжимал его так сильно, что побелели костяшки. Голову пронзила острая боль — такая сильная, что перед глазами поплыли круги, а мир распался на тысячи осколков, чтобы собраться снова, но уже совсем другим. — 💭 Что... что это? Воспоминания. Не мои. Они хлынули потоком — рваные, обрывочные, чужие, как старая киноплёнка, которую кто-то порезал на куски и склеил в случайном порядке. Я видел комнату. Тёмную, с плотно зашторенными окнами, через которые не пробивался ни единый луч света. Только одна тусклая лампа горела в углу, отбрасывая длинные, искажённые тени на стены. На полу, обхватив колени руками, сидел человек. Плечи его дрожали. Силуэт был размытым, словно я смотрел сквозь мутное стекло, но боль — эту боль невозможно было спутать ни с чем. Она пропитывала воздух, стекала по стенам, капала с потолка. — Это моя вина, — сказал голос. Жалобный, лишённый каких-либо эмоций, монотонный, как заезженная пластинка, которую забыли выключить. — Это моя вина... Это моя вина... Это моя вина... Голос плакал. Слёзы текли по щекам, падали на пол, оставляя тёмные пятна на светлом паркете. Но лица я не мог разглядеть. Только силуэт. Только боль, которая казалась живой. Потом комната исчезла. Вспышка — и новое воспоминание. Кто-то стоял на краю крыши. Ветер трепал одежду, небо было серым, тяжёлым, готовым разродиться ливнем. Силуэт шагнул вперёд. В пустоту. Я хотел закричать, остановить, но не мог. Потом — темнота. Ещё одно. Комната, залитая кровью. Стены, пол, потолок — всё в красном. И тишина. Звенящая, мёртвая тишина, от которой закладывает уши. Посреди комнаты — кресло-качалка. Оно медленно раскачивается, хотя в комнате нет ветра. Скрип. Скрип. Скрип. Потом — снова темнота. — Это моя вина... Голос звучал снова и снова, как заклинание, как проклятие, от которого нет спасения. А потом всё исчезло. Я стоял, опершись на фонарный столб, и тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. Голова всё ещё болела, но уже не так остро. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё плыли цветные пятна. — 💭 Что это было? — подумал я, с ужасом осознавая, что ответа у меня нет. — Чьи это воспоминания? Кто этот человек? Почему он плакал? Почему он говорил «это моя вина»? Я отлепился от столба, сделал несколько неуверенных шагов. Ноги дрожали, но я заставил себя идти. Нельзя останавливаться. Нельзя думать об этом. Наверное, просто усталость. Бессонные ночи, стресс, этот разговор с Шангрином... Всякое бывает. Надо просто отдохнуть. Выспаться. И всё пройдёт. Но я знал, что это не пройдёт. Я шёл домой, стараясь не думать о том, что видел. Но образы преследовали меня — тёмная комната, плачущий силуэт, кровавые стены. Они врезались в память, как осколки стекла, и с каждым шагом впивались всё глубже.

***

Я дотащился до своего подъезда и с облегчением толкнул тяжёлую дверь. Внутри было тихо и пусто — только эхо моих шагов отражалось от выщербленных стен, да тусклая лампочка на лестничной клетке моргала в такт моему сердцебиению. Лифт, как всегда, работал с натугой, но сегодня мне было всё равно. Я поднялся на свой этаж, перебирая в кармане ключи. Обычный вечер. Обычный подъезд. Обычная жизнь. И замер. На площадке, у двери напротив, стоял мужчина. Высокий, статный, с идеальной осанкой, словно он родился с королевской прямой спиной. Одет дорого, но со вкусом — белое пальто из тяжёлой ткани, золотистые аксессуары, которые не кричали о богатстве, а лишь намекали на него, светло-жёлтый шарф, небрежно накинутый на шею. Короткие светлые волосы, почти белые, аккуратно уложены, словно он только что вышел из салона. Лицо красивое, но холодное — острые скулы, тонкие губы, высокий лоб, который придавал ему вид задумчивого интеллектуала. Но главное — глаза. Розовые. Неестественно яркие, как у альбиноса, но живые, цепкие, изучающие. Они скользнули по мне, оценивая, взвешивая, каталогизируя. Он повернулся ко мне. Движение было плавным, почти театральным — ни одного лишнего жеста. Словно каждое его действие было отрепетировано и выверено до миллиметра. — Вы новый сосед? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, хотя внутри зашевелилось беспокойство. Что-то в этом человеке было... неправильным. Слишком правильным. — Да, — ответил он. Голос был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась сила — и некоторая надменность. — Зефирион. Приятно познакомиться. Он не улыбнулся. Не протянул руку. Просто смотрел на меня сверху вниз (хотя мы были почти одного роста), изучая, будто я был экспонатом в музее. Мне стало не по себе под этим взглядом. — Лололошка, — представился я, чувствуя, как моё имя звучит слишком просто, слишком по-домашнему рядом с его. Зефирион кивнул. Ни тени улыбки. Ни тени дружелюбия. Но и не грубость — скорее, сдержанность. Соблюдение дистанции. Как у человека, который привык, чтобы к нему подходили, а не наоборот. — Вы давно здесь живёте? — спросил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на вежливое любопытство. — Год примерно, — ответил я. — А вы? — Сегодня заехал, — он бросил короткий взгляд на свою дверь. — Ремонт делали три месяца. Долго, но результат того стоил. Он снова посмотрел на меня, и в его розовых глазах мелькнуло что-то — интерес? презрение? — но тут же исчезло, сменившись привычной маской холодной вежливости. — Соседи должны поддерживать хорошие отношения, — сказал он. — Если понадобится помощь — обращайтесь. Я ценю порядок и уважаю личное пространство. Взаимное уважение — основа любого общения. — Спасибо, — ответил я, чувствуя, что этот разговор становится всё страннее. — Вы тоже обращайтесь. Хотя, судя по всему, вы человек самостоятельный. Зефирион слегка приподнял бровь — единственное проявление эмоции за весь разговор. — Проницательно, — сказал он. — Что ж, не смею задерживать. Хорошего вечера. Он кивнул, развернулся (плавно, грациозно, как танцор, выполняющий пируэт) и скрылся за своей дверью. Я услышал, как щёлкнул замок, а затем — тишина. — 💭 Странный тип, — подумал я, поворачивая ключ в своей двери. — Но, кажется, приличный. Хотя... что-то в нём есть. Какая-то скрытая жёсткость. Словно он привык командовать, но старается этого не показывать. Я зашёл в квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Ноги гудели, голова всё ещё слегка болела, а перед глазами иногда вспыхивали те самые образы — тёмная комната, плачущий силуэт, кровавые стены. — 💭 Надо отдохнуть, — сказал я сам себе. — Чай, сериал, ни о чём не думать. Забыть про Шангрина и про нового странного соседа.

***

Я переоделся в домашнее — мягкие серые штаны, которые помнили ещё студенческие годы, и старую футболку с выцветшим принтом какой-то группы — и с облегчением плюхнулся на диван. Диван жалобно скрипнул под моим весом, но привычно принял меня в свои объятия, продавленное сиденье обхватило тело, как верный друг, которому не нужно ничего объяснять. Я откинул голову на подушку и прикрыл глаза. Ноги гудели. Голова всё ещё слегка болела — тупая, пульсирующая боль гнездилась где-то за правым глазом, напоминая о себе каждые несколько секунд. Но в целом я чувствовал себя... опустошённо. Как будто меня выжали, как лимон, а кожуру выбросили в мусорное ведро. В голове шумело, мысли путались, перескакивая с Шангрина на воспоминания, с воспоминаний на нового соседа с розовыми глазами. — 💭 Надо отдохнуть, — подумал я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Чай. Сериал. Ни о чём не думать. Забыть про Шангрина. Забыть про странные видения. Забыть про Зефириона и его пугающую идеальность. Просто вырубиться на пару часов. Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Тишина в квартире была плотной, почти осязаемой. Где-то за стеной едва слышно гудел холодильник — его монотонный гул всегда успокаивал меня, создавая иллюзию, что мир вокруг стабилен и предсказуем. Дыхание выровнялось, тело начало погружаться в приятную полудрему, когда сознание ещё цепляется за реальность, но уже скользит в сторону сновидений. Я почти заснул, когда... Тук-тук-тук. Я вздрогнул так сильно, что диван скрипнул подо мной. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, как загнанный зверь в клетке. — 💭 Кто это? Я замер, прислушиваясь. Может, показалось? Может, это соседи сверху передвинули мебель? Или ветер хлопнул дверью в подъезде? Тук-тук-тук. Нет. Не показалось. Три удара. Чётких, размеренных, уверенных. Кто-то стоял за моей дверью и не собирался уходить. — 💭 Новый сосед? — мысли заметались, как перепуганные птицы. — Забыл что-то спросить? Или, может, Эграссель решил заглянуть без предупреждения? Дилан? Ричард? Я сел на диване, натянул футболку пониже, провёл рукой по волосам, пытаясь привести себя в более-менее приличный вид. Ноги слегка дрожали, когда я поднялся и на цыпочках — сам не зная зачем — подошёл к двери. Я посмотрел в глазок. Круглое стекло показывало пустую лестничную площадку. Никого. Только тусклый свет лампы, которая моргала каждые несколько секунд, отбрасывая на стену дрожащие тени. — 💭 Что за черт? Тук-тук-тук. Я снова прильнул к глазку. Пусто. Ни тени. Ни движения. Ни звука, кроме собственного дыхания, которое вдруг стало слишком громким в этой гулкой тишине. — 💭 Кто здесь? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, почти испуганно. — Кто там? Тишина. Такая густая, что она давила на барабанные перепонки. Такая тяжёлая, что я почувствовал, как по спине пробегает холодок — медленный, липкий, неумолимый. Я открыл дверь. И замер. На пороге стоял мужчина. Высокий. Очень высокий. Выше меня как минимум на две головы — мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Длинные белые волосы аккуратно уложены волнами, спадают на плечи, переливаются в тусклом свете подъездной лампы, словно сами светятся изнутри. Одет дорого — очень дорого. Белая водолазка из тонкой шерсти, идеально облегающая фигуру, подчёркивающая широкие плечи и узкую талию. Поверх — белое пальто из тяжёлой ткани, которая стоила больше, чем моя месячная зарплата. Белые брюки без единой складки, белые туфли, которые не касались пола — он словно парил в паре сантиметров над грязным кафелем подъезда. На шее — цепочка-подвеска с символом, которого я никогда раньше не видел. Но главное — глаза. Пустые. Белые. Молочные, без единого намёка на цвет, без радужки, без зрачка. Словно он был слепым. Словно внутри не было ничего — ни души, ни жизни, ни эмоций. Только пустота. Только бесконечная, ледяная пустота, которая смотрела прямо на меня. Мужчина слегка ухмыльнулся и прищурился. В этот момент мне показалось, что его глаза стали золотыми и нечеловеческим зрачком, но мне показалось. И лицо. Я узнал это лицо. Тот самый. Из беседки. Из сна, который я пытался забыть. Тот, кто сказал: «Только один момент ты сможешь изменить». По моему телу прошла дрожь. Ледяная, неконтролируемая, от которой волосы на руках встали дыбом, а сердце пропустило удар. Здрав... Я захлопнул дверь. Прижал к ней руки, лбом упёрся в холодное дерево. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди и ускачет в ночь. В ушах шумело, в голове пульсировала боль, перед глазами плыли цветные пятна. — 💭 Мне показалось, — прошептал я, пытаясь убедить самого себя. — Это не может быть он. Это просто сон. Просто галлюцинация. Я переутомился. Мне нужно отдохнуть. Это просто... Тук-тук-тук. Я вздрогнул так сильно, что стукнулся затылком о дверь. -ствуй. Я снова захлопнул дверь, хотя она была закрыта. Просто инстинктивно нажал на неё, словно могла удержать то, что стояло снаружи. — 💭 Не показалось. Я стоял, прижавшись спиной к двери, и пытался отдышаться. Ладони вспотели, дыхание сбилось, в горле пересохло. В голове была каша из страха, удивления и какого-то странного, необъяснимого узнавания. Я знал его. Я знал этого человека. Но откуда? Из сна? Или из чего-то более глубокого, более древнего, что спало во мне тысячу жизней? Зачем он здесь? Как он нашёл меня? Что ему нужно? Тук-тук-тук. Я открыл дверь окончательно. Рука дрожала на ручке, но я заставил себя держаться прямо. Вдох. Выдох. Я — дома. Это моя территория. Я никого не боюсь. Мужчина стоял на том же месте, с тем же выражением лица — пустые белые глаза, лёгкая улыбка на губах. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы создать впечатление вежливости, но не больше. Ни тепла, ни холода — просто... присутствие. Словно он был не человеком, а дверью, стеной, пустотой, принявшей человеческую форму. Вижу, ты узнал меня, — сказал он. Голос был спокойным, ровным, лишённым интонаций. Но в нём чувствовалась сила — пугающая, нечеловеческая, древняя. Словно сам воздух вокруг него становился плотнее. Словно гравитация менялась в его присутствии. Я хотел ответить, но не мог. Тело не слушалось. Словно кто-то нажал на паузу. Язык прилип к нёбу, руки застыли по швам, даже дышать стало труднее — каждый вдох давался с усилием, словно воздух превратился в густой кисель. Мужчина шагнул вперёд. Переступил порог. Прошёл мимо меня — медленно, грациозно, как хищник, который не торопится, потому что уверен в своей добыче. Его движения были плавными, почти танцевальными — ни одного лишнего жеста, ни одного случайного движения. Он был идеальным. Слишком идеальным. От его одежды пахло чем-то неуловимым — не парфюмом, а чем-то более древним, чем-то вроде озона после грозы или старой бумаги, пролежавшей в архиве сотни лет. Или, может быть, это пахла сама вечность. Не спросишь, как я здесь оказался? — бросил он через плечо, даже не обернувшись. Я не мог ответить. Я вообще не мог пошевелиться, стоял как вкопанный, глядя ему в спину — прямую, идеальную, как струна. Он прошёл на кухню. Когда я, наконец, смог пошевелиться — словно невидимые оковы рассыпались в прах — он уже сидел за стойкой. На круглом баре, нога за ногу, спина прямая, как струна. Идеальная осанка — ни одного лишнего движения, ни одной расслабленной мышцы. Перед ним стояло фарфоровое блюдце с ручной росписью, в руках — кружка, из которой поднимался пар. Я замер. Чай был горячим. Я видел пар — лёгкую дымку, которая поднималась над поверхностью, кружась в воздухе, изгибаясь в причудливые узоры. Я чувствовал запах — бергамот, мята, что-то сладкое, похожее на мёд. Но я не ставил чайник. Я вообще не был на кухне сегодня. Чайник стоял на плите — холодный, нетронутый, с каплей воды на носике, засохшей ещё со вчерашнего дня. — Как... — начал я, и голос прозвучал как хриплый шёпот. Присядешь? — перебил он, даже не подняв головы. Указал на стул напротив — одним движением пальца, вежливым, но не терпящим возражений. Словно он был здесь хозяином, а я — гостем. Я сел. Не потому что хотел. Не потому что был вежливым. Потому что не мог не подчиниться. Мои ноги сами согнулись, тело само опустилось на стул, руки сами легли на стол — аккуратно, как у примерного школьника. Он отпил чай. Поставил кружку на блюдце. Фарфор звякнул о фарфор — единственный звук в этой гулкой тишине, и этот звон показался мне громче грома. Как поживаешь? — спросил он. Я моргнул. Вопрос был таким обыденным, таким человеческим, таким... неправильным. Он не вязался с его пустыми глазами и древней силой, которая давила на меня, как пресс. — В... в порядке, — мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который давно не пил воду. Или который только что кричал. — А что вы... что вы здесь делаете? Он поднял на меня взгляд. Белые глаза смотрели пусто. Но в них читалось что-то... насмешливое. Словно он знал ответ на вопрос, который я ещё не задал. Словно он читал мои мысли и находил их до смешного предсказуемыми. Тебя это не касается, — сказал он. — 993-й. Я вздрогнул так сильно, что стул подо мной скрипнул. — Что? Видел ли ты что-нибудь интересное? — продолжил он, не обращая ни малейшего внимания на мой вопрос. Его голос стал чуть ниже, чуть задумчивее, словно он вспоминал что-то, что видел тысячу лет назад. — Например, чужие воспоминания? Обрывки чужих жизней? Чью-то боль? Чью-то смерть? Я молчал. Сжимал край стола так сильно, что побелели костяшки, а ногти впились в дерево, оставляя маленькие полумесяцы. Может быть, ты видел тёмную комнату? — продолжал он, наклоняясь вперёд. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Плачущего человека на полу? Кровавые стены? Я сглотнул. Ком в горле мешал дышать. — Откуда вы... Я всё знаю, — перебил он. И в этот момент его глаза... они изменились. Всего на секунду. Белые зрачки полыхнули золотом — ярким, расплавленным золотом, которое, казалось, горело изнутри. И в этом золоте я увидел вертикальную щель — узкую, хищную, как у кошки или змеи, готовой к броску. Этот взгляд пронзил меня насквозь, заглянул в самую душу, вывернул меня наизнанку. А потом он моргнул — один раз, медленно, лениво — и глаза снова стали белыми, пустыми, безжизненными. Словно ничего не случилось. Но я видел. По моей спине пробежал холодный пот. Волосы на затылке встали дыбом. Значит, видел, — сказал он. В его голосе не было вопроса — только констатация факта, только спокойная уверенность человека, который никогда не ошибается. — Что ж. Видимо, мне придётся тебе рассказать. — О чём? — мой голос дрожал, но я не мог с этим ничего поделать. Он поставил кружку, сложил руки на груди. Белые пальцы, длинные, с идеальными ногтями — словно вырезанные из мрамора. — Я... я не понимаю. Он поднял руку. Белые пальцы, длинные ногти. Щелчок. Негромкий, почти беззвучный. Но этот щелчок отдался в моих костях, в моём позвоночнике, в каждом нервном окончании. И мир исчез.

***

Я очнулся в беседке. Той самой. Из сна, который преследовал меня последние недели. Из видения, которое я отчаянно пытался забыть. Белая, изящная, с резными колоннами и мраморным полом, который отражал свет, как зеркало. Стол из белого камня, холодный и гладкий, как лёд. Мягкие диваны, обитые белоснежной тканью, которая казалась слишком чистой для этого мира — ни пылинки, ни пятнышка, ни следа времени. За перилами — бескрайнее поле белых паучьих лилий. Они колыхались от невидимого ветра, переливаясь в странном, неестественном свете, который не имел источника. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно — пронизывал воздух, заполнял пространство, делал каждую тень неестественно глубокой, а каждый блик — ослепительно ярким. Вдалеке, на горизонте, стояла ива с белыми листьями. Они шелестели на ветру, хотя ветра не было — или он был, но не здесь. Вокруг ивы кружились жёлтые светлячки — десятки, сотни, тысячи маленьких огоньков, которые танцевали в воздухе, как живые звёзды. Небо было бледно-голубым, без единого облака, без солнца, без луны. Просто бесконечная бледно-голубая пустота, которая давила на сознание своей бесконечностью. Напротив меня сидел он. Теперь он был другим. Не тем, кто стоял на пороге моей квартиры. Не тем, кто пил чай на моей кухне. Он был древнее. Сильнее. Настоящее. Белая одежда исчезла. Теперь на нём было что-то сотканное из света и теней — оно переливалось, струилось, меняло форму, не подчиняясь законам физики. В одном мгновении это было длинное белое пальто, в следующем — мантия из чистого серебра. Его волосы струились по воздуху, словно их не касалась гравитация. Они жили своей жизнью, двигались в такт дыханию, которое я не слышал, но чувствовал каждой клеткой своего тела. А глаза... Глаза снова были белыми. Пустыми. Безжизненными. Но теперь я знал: это не навсегда. Это просто маска. Просто занавес, который скрывает то, что находится за ним. Справа от него, на диване, лежала книга. Та самая. «Голубая искра в ночи». Кожаный переплёт, белый, с голубым тиснением. На обложке — символ. В виде голубой звезды. И закладка из шёлка — белого, с вышитой серебряной нитью. Я смотрел на неё, заворожённый. Словно она звала меня. Словно она была частью меня. Словно между мной и этой книгой существовала какая-то древняя, неразрывная связь, которую я не мог объяснить, но чувствовал всем существом. Интересно? — спросил он. Его голос звучал иначе — глубже, древнее, с металлическими нотками, которые резонировали в моих костях. Это был не просто звук. Это была вибрация, которая проходила сквозь меня, перестраивая что-то внутри. — Вы и так знаете ответ, — ответил я, и слова вышли сами собой, без моего участия. Словно кто-то другой говорил моим ртом. Он улыбнулся. Лисьей улыбкой — хитрой, надменной, знающей. Улыбкой существа, которое видело рождение и смерть вселенных и которым уже ничто не могло удивить. И в этот момент его глаза снова полыхнули золотом. Всего на секунду. На одно короткое, бесконечное мгновение. Но я успел увидеть. Вертикальный зрачок. Узкий, как лезвие бритвы, сужающийся в щель, как у хищника, который нашёл свою жертву и готовится к прыжку. И этот зрачок смотрел прямо на меня — сквозь меня, внутрь меня, в самую глубину, где прятались все мои страхи, все мои сомнения, все мои самые тёмные секреты. Этот взгляд пронзил меня насквозь, как раскалённая игла. Я хотел отвести глаза, но не мог. Я хотел закричать, но не мог. Я хотел убежать, но моё тело приросло к дивану, как дерево к земле. А потом он моргнул — медленно, лениво, как сытый кот — и глаза снова стали белыми. Пустыми. Безжизненными. Но я знал. Я знал, что они никогда не были пустыми. Просто я не был готов увидеть то, что в них скрывалось. Ты прав, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Словно он провёл эксперимент и получил ожидаемый результат. — Что ж... Тебе, наверное, интересно узнать моё имя? Я поднял на него взгляд. Белые глаза смотрели пусто, но я чувствовал, что он ждёт. Ждёт моего вопроса. Ждёт моей реакции. Ждёт, когда я сделаю следующий шаг в этом танце, который он вёл тысячи лет. Ты можешь звать меня Система, — сказал он. — Это не имя, — услышал я свой голос. Он звучал тихо, но твёрдо. Он рассмеялся. Тихим, холодным смехом, от которого по моей коже побежали мурашки, а волосы на руках встали дыбом. Белые лилии за окном закачались сильнее, словно испугавшись этого звука. Жёлтые светлячки вокруг ивы заметались в панике, разлетаясь в разные стороны. Ха-ха... Закрой рот, — сказал он, и в голосе не было злости — только лёгкое раздражение, как у учителя, которому надоел слишком умный ученик. Я плотно сжал губы. Не потому что послушался. А потому что почувствовал — любое слово, которое я скажу сейчас, будет неправильным. Любой вопрос, который я задам, будет глупым. Любая мысль, которая возникнет в моей голове, будет уже тысячу раз обдумана и отвергнута. Он вздохнул. И в этом вздохе было что-то... усталое. Тяжёлое. Бесконечное. Словно он делал это тысячу раз. Словно этот разговор повторялся снова и снова, в каждой жизни, в каждой итерации, и каждый раз он надеялся на другой финал, и каждый раз разочаровывался. Ладно, — сказал он, и его голос стал мягче. Только на долю. Только на мгновение. — Зови меня Deus*. —💭 Деус? — повторил я про себя, пробуя имя на вкус. Оно было горьким, как полынь. И сладким, как мёд. И холодным, как лёд. Он усмехнулся. Сновно прочитал мои мысли. И снова его глаза полыхнули золотом — ярко, ослепительно, так что я на секунду ослеп. Но когда я проморгался, глаза снова стали белыми. А теперь, 993-й, слушай. И постарайся не перебивать. У меня мало терпения, а твоя предыдущая версия была очень болтливой. Она задавала слишком много вопросов. И в итоге... ну, ты знаешь. Он улыбнулся. И в этой улыбке было столько горечи, что у меня сжалось сердце. Я молчал. Сжимал край стола так сильно, что ногти впились в мрамор, оставляя белые следы. — Я слушаю, — сказал я. И мир замер в ожидании.

***

Деус откинулся на спинку дивана. Белые паучьи лилии за окном колыхнулись от невидимого ветра — один раз, другой, третий, словно затаили дыхание. Жёлтые светлячки вокруг ивы замерли в воздухе, перестали кружиться, повисли неподвижно, как маленькие солнца, застывшие в вечности. Его лицо было непроницаемым — ни единой морщинки, ни тени эмоции. Белые глаза смотрели куда-то сквозь меня, в бесконечную даль, которую я не мог увидеть. Но в голосе, когда он заговорил, появилась нотка... усталости. Скуки. Словно он рассказывал эту историю в тысячный раз и уже не надеялся на другой финал. Словно каждое слово давалось ему с трудом, через силу, через «не хочу». Ты находишься в Кольце Жизни, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду — тяжело, неумолимо, безвозвратно. — Бесконечном цикле перерождений. Ты проживаешь одну и ту же жизнь. Снова. И снова. И снова. — Что? — я не верил своим ушам. Мир вокруг меня покачнулся, всё поплыло перед глазами, как картина, которую кто-то решил стереть мокрой тряпкой. — Это... это невозможно. Возможно, — спокойно ответил Деус, даже не повысив голоса. — И это факт. Не теория. Не гипотеза. Не догадка. Факт, который подтверждён девятьюстами девяноста двумя предыдущими попытками. Он наклонился вперёд, и его белые глаза, казалось, стали ещё пустее, ещё безжизненнее. Каждый раз ты рождаешься, — продолжил он, и в голосе его появилась странная, пугающая мягкость. — Растёшь. Встречаешь тех же людей. Влюбляешься в те же лица. Совершаешь те же ошибки. Ты пьёшь тот же кофе по утрам. Смотришь на те же звёзды. Плачешь от той же боли. Умираешь от той же смерти. — Но я... И каждый раз, — перебил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на усталость. Настоящую, глубокую, вселенскую усталость существа, которое видело это слишком много раз. — Ты не выдерживаешь. — Не выдерживаю? Ты сходишь с ума, — сказал Деус просто, как о погоде. — И как ты догадываешься.. Хотя я сомневаюсь... Ты убиваешь себя. Меня затошнило. Мир вокруг покачнулся снова — белая беседка, белые лилии, белое небо — всё поплыло перед глазами, закружилось, завертелось, как в страшном сне, от которого нельзя проснуться. Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Мрамор был холодным, но мои руки горели. А после... возрождаешься, — продолжил Деус, не обращая на мою реакцию ни малейшего внимания. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь бескрайнее поле лилий, сквозь бледно-голубое небо, сквозь саму реальность. — И всё начинается заново. Ты ничего не помнишь. Ничего. Ни лица, ни имени, ни боли. Только иногда — обрывки. Сны. Головные боли. Чужие воспоминания, которые не принадлежат тебе. Но ты отмахиваешься от них. Думаешь, что это просто усталость. Просто стресс. Просто игра воображения. Он усмехнулся. Горько. Устало. И так — снова и снова. Бесконечно. — И сколько... — мой голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. — Сколько раз? Деус посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начал задыхаться под этим взглядом. Так долго, что мне показалось — прошла вечность. Так долго, что я забыл, как дышать. А потом его глаза полыхнули золотом. Ярко. Ослепительно. Больно. Ты — 993-й, — сказал он, и каждое слово ударило меня в грудь, как кувалда. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Схватился за край стола, но мрамор был скользким, холодным, беспощадным. Мои пальцы соскользнули, и я чуть не упал, но в последний момент удержался. — То есть... — прошептал я, и в голове пульсировала только одна мысль, одна цифра, одно число. — Было ещё 992? Ага, — Деус кивнул, и в этом жесте не было ни сочувствия, ни жалости, ни капли человеческого тепла. Только сухая констатация факта. — И все они выбрали один и тот же путь. — Какой? Они продолжали жить, — сказал Деус, и в его голосе впервые прозвучала нотка... презрения? — Они выбирали жизнь. Снова и снова. Каждый раз — надеясь, что в этот раз всё будет по-другому. Каждый раз — веря, что они сильнее, умнее, лучше. — Но это же... это же хорошо, — сказал я, пытаясь найти хоть какой-то свет в этой тьме. Хоть какую-то надежду. Хоть какую-то причину не падать в эту бездну. — Значит, они хотели жить. Значит, они боролись. Деус посмотрел на меня. Долго. Пристально. И в его белых глазах я увидел... жалость. Они хотели не умирать, — поправил он, и каждое слово было как пощёчина. — Это разные вещи, 993-й. Хотеть жить и хотеть не умирать — это две разные вселенные. Они боялись. Боялись исчезнуть. Боялись, что их забудут. Боялись пустоты. И они оставались. Не потому что были сильными. А потому что были трусами. — А потом? — прошептал я, хотя уже знал ответ. Потом сходили с ума, — сказал Деус с той же усталой скукой, с которой говорят о дожде за окном. — И убивали себя. Снова. И снова. И снова. Каждый раз — одни и те же ошибки. Каждый раз — один и тот же конец. Каждый раз — одна и та же надежда, которая разбивается о реальность, как волна о скалу. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя глубокие полумесяцы, но я не чувствовал боли. Только холод. Только пустоту. Только бесконечное, давящее осознание того, что я — не первый. И не буду последним. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, как из могилы. Деус встал. Медленно. Плавно. Как поднимается волна перед штормом. Как пробуждается древнее существо, спавшее тысячу лет. Он прошёлся по беседке — три шага туда, три обратно. Его белые волосы струились за ним, как дым, как туман, как память о чём-то, чего никогда не было. Белые лилии за окном заколыхались сильнее, словно ветер усилился. Жёлтые светлячки вокруг ивы заметались, закружились в панике, разлетаясь в разные стороны, как искры от костра. Я дам тебе выбор, (Как и остальным давал) — сказал он, останавливаясь напротив меня. Встал так близко, что я чувствовал холод, исходящий от его тела. Холод, который не имел ничего общего с температурой. Это был холод вечности. Холод пустоты. Холод смерти. — Какой? — прошептал я. Деус посмотрел на меня. Его глаза оставались белыми, пустыми, безжизненными. Но я чувствовал, что он смотрит — сквозь меня, внутрь меня, в самую глубину, туда, где пряталась та маленькая искра, которая называлась «я». Вариант первый, — сказал он, и в голосе его зазвучала скука, как у продавца, который в сотый раз перечисляет товар. — Ты продолжаешь жить в Кольце. Живёшь счастливо со всеми, кого любишь. Ты пьёшь кофе по утрам. Смеёшься с друзьями. Влюбляешься. Ссоришься. Миришься. Живёшь обычной человеческой жизнью. Он сделал паузу. Небольшую. Всего на секунду. Но цикл не прерывается, — продолжил он. — Ты будешь проживать одну и ту же жизнь бесконечно. Бесконечно пить кофе. Бесконечно смотреть на звёзды. Бесконечно влюбляться и терять. Бесконечно смеяться и плакать. И рано или поздно... ты сломаешься. Он наклонился ближе. Его белые глаза смотрели прямо в мои. Как и предыдущие 992, — прошептал он. — Как и все до тебя. Как и все после. — А второй? — спросил я, и мой голос был едва слышен даже для самого себя. Деус сделал шаг ко мне. Его белое одеяние коснулось моих коленей — холодное, как лёд, как смерть, как пустота между звёздами. Второй, — сказал он. — Ты идёшь со мной. — Куда? Он остановился в шаге от меня. Встал так близко, что я видел отражение собственного лица в его белых глазах — испуганное, бледное, потерянное. — Ты жертвуешь собой. Останавливаешь цикл. — ... Тебя забудут, — сказал Деус. Просто. Безжалостно. Бесповоротно. — Все, кого ты знал, все, кто тебя знал. Твоя история исчезнет. Будто тебя никогда не существовало. Будто ты был сном, который забыли после пробуждения. Я молчал. В горле пересохло, в груди разгорался пожар, в голове пульсировала боль. Я сжимал край стола так сильно, что мрамор начал трескаться под моими пальцами. — А если я выберу первое? — спросил я, хотя уже знал ответ. Деус усмехнулся. И в этой усмешке было столько горечи, столько боли, столько бесконечного, вселенского одиночества, что у меня сердце сжалось до размеров песчинки. Ты забудешь этот разговор, — сказал он. — Вернёшься в свою жизнь. Будешь счастлив. Будешь смеяться. Будешь любить. А потом... сломаешься. Как и предыдущие 992. Они тоже думали, что справятся. Они тоже верили, что в этот раз будет по-другому. Они тоже надеялись. Он отвернулся и посмотрел на поле. Белые паучьи лилии замерли. Даже ветер затих, словно сама природа затаила дыхание, ожидая решения. Я устал, — сказал Деус тихо. Так тихо, что я едва расслышал. — Устал смотреть, как вы ломаетесь. Как вы плачете. Как вы умираете. И каждый раз — одно и то же. Каждый раз — одна и та же надежда, что в этот раз будет по-другому. И каждый раз — разочарование. Я и так не люблю вмешиваться, но чтож поделать. Ещё и приходится таких идиотов как ты вести. Он повернулся ко мне. Его глаза полыхнули золотом — ярко, ослепительно, и в этот раз они не менялись обратно. Но может быть, 993-й, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое — не усталость, не скука, не презрение. А любопытство. Искреннее, живое, почти человеческое любопытство. — Может быть, ты будешь другим.

***

Тело стало чужим. Руки — свинцовыми. Сердце — слишком громким, слишком быстрым, слишком живым в этой мёртвой тишине. В голове был хаос. Мысли метались, как звери в тесной клетке — выли, царапали стены, кусали самих себя. Они сталкивались друг с другом, разбивались на осколки, срастались заново и снова разлетались в клочья. 993-й. Девятьсот девяносто два раза. Ты умирал. Ты всегда умирал. Ты всегда будешь умирать. — Это не... — мой голос прозвучал чужим, надломленным, как старая пластинка, которую заело на одной ноте. — Это не может быть правдой. Я поднял глаза на Деуса. Его золотые вертикальные зрачки смотрели на меня без единого мигания. В них не было жестокости. Не было сочувствия. Не было ничего, кроме бесконечного, ледяного любопытства — как у ребёнка, который разбирает игрушку, чтобы посмотреть, что у неё внутри. — Вы лжёте, — сказал я громче, пытаясь убедить не его — себя. — Вы не можете... это какой-то бред. Это сон. Мне снится сон. Я сейчас проснусь, и... Зачем? — перебил Деус, и его голос прозвучал так спокойно, так ровно, так убийственно терпеливо, что у меня по спине пробежал холодок. — Какой смысл мне врать, 993-й? Что я получу от твоей боли? Что я получу от твоих слёз? — Не знаю! — выкрикнул я, вскакивая на ноги. — Но вы не можете просто... просто прийти и сказать, что моя жизнь — ложь! — голос срывался, я почти кричал, но не мог остановиться. Слова вырывались из горла, как лава из жерла вулкана — горячие, неконтролируемые, обжигающие. — Что я — 993-й! Что всё, что я помню, всё, что я чувствую — это часть какого-то дурацкого цикла! Что моя любовь, моя боль, мои мечты — ничего не значат! Я не говорил, что они ничего не значат, — спокойно заметил Деус, даже не пошевелившись. — Я сказал, что они повторяются. Это разные вещи. — Да плевать! — заорал я. Я схватил со стола кружку — ту самую, из которой он пил чай. Фарфор был горячим — обжигающе горячим, словно чай только что закипел, хотя прошло уже, казалось, полчаса. Но я не обратил внимания на боль. Я сжал кружку так сильно, что она треснула у меня в руке, и швырнул её в колонну. Фарфор разлетелся на тысячу осколков. Каждый осколок сверкнул в неестественном свете беседки — на мгновение мне показалось, что я вижу в них свои отражения. Сотни маленьких Лололошек, сотни испуганных лиц, сотни пар глаз, которые смотрели на меня с ужасом. — Я не верю! — кричал я, и голос мой разносился по беседке, отражался от стен, возвращался ко мне искажённым, чужим эхом.Слёзы поступили в моих глазах — Не верю! Не верю! Не верю! Я ударил кулаком по столу. Мраморная столешница не дрогнула, но мои костяшки пронзила острая боль — настоящая боль, которая отрезвила меня на долю секунды. Ты закончил? — спросил Деус. Его золотые глаза не мигали. — Нет! — закричал я, но мой голос уже сорвался на хрип. — Вы не имеете права! Вы не имеете права так со мной! Вы не можете просто войти в мою жизнь, разрушить всё, во что я верю, и протянуть руку, как будто это пустяки! Слёзы начали течь по моим щекам не останавливаясь. У меня началась истерика. — Я — Лололошка! — закричал я, вцепившись руками в собственные волосы, словно пытался удержать голову, которая вот-вот расколется на части. — Я — человек! У меня есть имя! У меня есть друзья! У меня есть жизнь! А вы... вы не можете просто взять и сказать, что всё это — фальшивка! Деус вздохнул. Это был не просто вздох. Это был выдох существа, которое видело, как рушатся империи, как гаснут звёзды, как умирают боги. В этом вздохе была такая усталость, такая бездна времени, такая вечность, что я замолчал сам собой — не потому, что захотел, а потому, что не мог вымолвить ни слова под тяжестью этого звука. Всегда одно и то же, — сказал Деус тихо, и его золотые глаза на мгновение потускнели — всего на секунду — Люди действительно глупы. Даже когда я дал им мозг, они всё равно не умеют им пользоваться. Он шагнул ко мне. Всего один шаг. Но этот шаг отдался в моём сердце, как удар грома. Воздух вокруг него сгустился, стал плотным, тяжёлым, как ртуть. Я почувствовал, как на плечи опустилась невидимая тяжесть — давящая, неумолимая, божественная. Я попятился. Деус навис надо мной. Он закрывал свет. Не тот неестественный свет, который лился отовсюду, а внутренний свет — ту маленькую искру надежды, которая ещё теплилась у меня в груди. Он стоял надо мной, как статуя древнего бога — белый, холодный, бесконечный. Его золотые глаза смотрели на меня сверху вниз. Ты хочешь доказательств? — спросил он, и в его голосе не было угрозы — только зловещий смех. — Хочешь увидеть? Я смотрел на него снизу вверх, чувствуя себя муравьём перед сапогом. Нет — не муравьём. Песчинкой перед горой. Искрой перед тьмой. — Нет... — прошептал я, и слёзы уже текли по щекам — горячие, солёные, человеческие. — Пожалуйста... не надо... я не хочу... Он наклонился. Его рука — белая, холодная, с длинными идеальными ногтями — схватила моё горло. Пальцы сомкнулись на шее — больно, плотно. Как удавка. Как ошейник. Как клеймо. Его кожа была ледяной. Не просто холодной — абсолютно холодной. Как космос. Как смерть. Как пустота между звёздами, где нет ни тепла, ни света, ни надежды. Смотри, — прошептал он мне прямо в лицо. — Смотри на то, что ты сделал. Смотри на то, кем ты был. Смотри на то, кем ты будешь. Последнее что я увидел, так это его кравожадную улыбку. В которой была только насмешка. И мир взорвался воспоминаниями.

***

Я не видел — я проживал. Каждая смерть была моей. Каждая боль — моей. Каждый крик, каждый шёпот, каждое последнее «прости» — всё это было моим. И я не мог закрыть глаза. Не мог отвернуться. Не мог закричать, потому что мой голос утонул в хоре голосов — девятисот девяноста двух моих голосов, которые кричали, плакали, молили о спасении.

Ты — 1-й.

Ты стоишь на краю крыши. Ветер треплет твои волосы — такие же, как сейчас, но короче. Ты моложе. Ты наивнее. Ты ещё веришь, что после смерти что-то есть. Внизу — город. Маленький, как игрушечный. Огни машин, огни домов, огни жизни, которая продолжается без тебя. Ты смотришь вниз и не чувствуешь страха. Только пустоту. Такую огромную, что она заполняет тебя целиком — вытесняет кровь, вытесняет мысли, вытесняет тебя. — Простите меня, — шепчешь ты, и ветер уносит твои слова в никуда. — Я не могу больше. Шаг. Ветер свистит в ушах. Земля приближается слишком быстро. Треск. Темнота.

Ты — 23-й.

Ты сидишь в ванной. Вода тёплая — почти горячая. Пар поднимается к потолку, запотевают зеркала, плитка становится скользкой. Ты смотришь на лезвие в руке. Оно блестит в тусклом свете лампы — красиво, почти поэтично. — Это не больно, — говоришь ты себе. — Это просто — конец. Первый разрез. Второй. Третий. Вода становится красной. Сначала бледно-розовой, потом — алой, потом — бордовой, как старое вино. Ты закрываешь глаза и улыбаешься, чувствуя, как тепло уходит из тела вместе с кровью. Темнота.

Ты — 47-й.

Ты в петле. Верёвка трёт шею — грубая, пеньковая, пахнущая пылью и мышами. Ты стоишь на табуретке в пустом гараже, и единственный звук, который ты слышишь — это твоё собственное дыхание. Ты не плачешь. Ты улыбаешься. — Наконец-то, — шепчешь ты. Табуретка падает. Верёвка сжимает горло. Мир вспыхивает искрами, гаснет — и снова вспыхивает. Ты чувствуешь, как уходит воздух. Как уходит жизнь. Как уходит ты. Темнота.

Ты — 89-й.

Ты стоишь на железнодорожных путях. Рельсы вибрируют под ногами — поезд уже близко. Ты слышишь гудок — протяжный, тоскливый, похожий на вой одинокого волка. Ты закрываешь глаза. Ветер от приближающегося состава треплет волосы, бросает в лицо мелкие камешки. — Прощайте, — шепчешь ты тем, кого любил. Тем, кто останется. Тем, кто даже не узнает, почему ты это сделал. Гудок становится громче. Темнота.

Ты — 156-й.

Таблетки. Много таблеток. Белых, жёлтых, розовых — они рассыпаются по ладони, как разноцветный дождь. Ты запиваешь их водой из-под крана — вода холодная, пахнет хлоркой и ржавчиной. Ты ложишься на пол. Ждёшь. Сначала — только лёгкое головокружение. Потом — тошнота. Потом — сонливость. Такая сладкая, такая манящая, такая неправильная. — В этот раз точно, — бормочешь ты, и язык уже заплетается. Темнота.

Ты — 234-й.

Прыжок с моста. Вода холодная — такая холодная, что перехватывает дыхание. Ты погружаешься всё глубже и глубже, и сквозь толщу воды видишь, как солнечный свет пробивается сверху — золотыми лучами, похожими на пальцы, которые тянутся к тебе, но не могут достать. Ты смотришь на пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, и думаешь о том, как красиво. Пузырьки становятся всё мельче. Свет — всё тусклее. Темнота.

Ты — 345-й.

Ты в петле. Но в этот раз ты не один. Кто-то держит тебя за руку — тёплую, живую, настоящую. Ты чувствуешь пальцы, которые сжимают твою ладонь, и слышишь голос — сквозь шум в ушах, сквозь звон в голове, сквозь панику, которая разрывает тебя изнутри. — Не надо, — говорит голос. — Пожалуйста, не надо. Я не переживу. Ты смотришь в глаза того, кто пытается тебя спасти, и видишь в них свою боль — отражённую, умноженную, разорванную на куски. И ты всё равно шепчешь: — Отпусти. Рука разжимается. Табуретка падает. Темнота.

Ты — 400-й.

Ты режешь вены не на руках — на ногах. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не успел спасти. Чтобы никто не помешал. Ты истекаешь кровью на белых простынях — они впитывают красное, как губка, становятся розовыми, потом алыми, потом — бордовыми. Ты смотришь в потолок. На нём — трещина, похожая на молнию. Ты смотрел на неё часами, днями, неделями — и вот, наконец, последний раз. Слёзы засохли на щеках. — В этот раз... точно, — шепчешь ты. Темнота.

Ты — 512-й.

Ты стоишь на краю обрыва. Внизу — скалы. Острые, как зубы дракона. Они ждут тебя — терпеливо, голодно, вечно. Ты смотришь на них и считаешь: — Раз. Два. Три. Прыжок. Полёт. Ветер свистит в ушах, земля приближается — но не как спасение, а как конец. Удар. Темнота.

Ты — 678-й.

Ты в машине. Гараж закрыт. Темнота — густая, плотная, как одеяло. Двигатель работает — монотонно, успокаивающе, колыбельно. Ты закрываешь глаза и вдыхаешь. Угарный газ пахнет почему-то вишней — сладкой, приторной, почти тошнотворной. Этот запах заполняет лёгкие, заполняет кровь, заполняет тебя. Одинокая слеза скатывается по щеке. Темнота.

Ты — 777-й.

Ты стоишь на коленях посреди белого поля. Белые лилии растут вокруг, но они не белые. Они красные. Кроваво-красные. Алые, как свежая рана. Ты смотришь на свои руки — они в крови. Чьей? Его? Её? Своей? Ты не знаешь. Ты не помнишь. Ты хочешь забыть. — Прости, — шепчешь ты, и слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью на губах. — Я не хотел. Ты подносишь нож к горлу. Лезвие холодное — ледяное. Оно отражает твоё лицо — бледное, искажённое, чужое. Ты закрываешь глаза. Темнота.

Ты — 888-й.

Ты в петле. Но в этот раз ты не один. Кто-то держит тебя за руку — тёплую, живую, знакомую. Но ты не узнаёшь его. Ты никого не помнишь. Твоя память — чистая доска, на которой кто-то забыл написать твою собственную историю. — Кто ты? — шепчешь ты, глядя в глаза того, кто пытается тебя спасти. В его глазах — боль. Такая глубокая, такая древняя, такая бесконечная, что у тебя сжимается сердце. Рука разжимается. Не потому что он отпустил. Потому что ты вырвался. Табуретка падает. Темнота.

Ты — 993-й.

Белые лилии вокруг меня больше не белые. Они красные. Кроваво-красные. Алые, как свежая рана — но не одна рана, а сотни, тысячи, девятьсот девяносто две раны, каждая из которых — я. Они гниют. Лепестки опадают, стебли чернеют, воздух наполняется запахом смерти — сладковатым, приторным, нечеловеческим. Деус стоит надо мной. Его рука на моём горле — холодная, белая, вечная. Своими руками я держался за его руку, пытаясь хоть Как-то ослабить её. Он душил меня. Не позволял даже вздохнуть. Я царапал его кожу своими ногтями, но всё без толку.Я смотрю на него снизу вверх, и в его золотых глазах я вижу себя — не одного себя, а всех себя. 992 отражения, 992 смерти, 992 крика, застрявших в горле. — Хватит, — мой голос был похож на хрип. — Пожалуйста... хватит... Он резко отпускает. Я падаю на пол, хватаю ртом воздух, кашляю, задыхаюсь. Слёзы текут по щекам — я не знаю, когда начал плакать. Может быть, минуту назад. Может быть, час. Я лежу на холодном мраморе, свернувшись калачиком, как ребёнок, и дрожу — мелкой, нервной дрожью, которую невозможно унять. Я услышал смешок. Я чувствую запах крови на своих руках — не настоящей, но памятной. Я чувствую верёвку на шее. Лезвие в ладони. Воду в лёгких. Я чувствую всё. И я понимаю, что никогда не смогу этого забыть.

***

Я поднимаю голову. Мы больше не в беседке. Мы в космосе. Звёзды вокруг — тысячи, миллионы, миллиарды звёзд. Они горят холодным светом — белым, голубым, золотым. Они смотрят на меня тысячами глаз, и в каждом взгляде — равнодушие. Им нет до меня дела. Они горели до меня. Они будут гореть после меня. Я для них — ничто. Пылинка. Мгновение. Я чувствую себя песчинкой. Ничтожной, маленькой, потерянной. Невесомость обнимает моё тело — странное, пугающее ощущение. Я не лежу на полу, не стою на ногах — я парю. Но это парение не приносит облегчения. Это парение — как падение. Бесконечное, медленное, неизбежное. Деус стоит напротив. А глаза... глаза горят золотом. Ярким, расплавленным золотом. Таким ярким, что больно смотреть. Вертикальные зрачки смотрят на меня с высоты — сужаются, расширяются, сужаются снова, словно он дышит в такт моему сердцу. Очухался? — спрашивает он. В его голосе нет сочувствия. А только раздражение. Я пытаюсь встать. Ноги дрожат. Подкашиваются. Я падаю снова — но в невесомости падение не причиняет боли. Я просто... плыву. Бесконтрольно. Беспомощно. Как лист в океане. Через несколько секунд я встаю. На ватных ногах, но я встаю. Я должен держатся. У тебя два варианта, — говорит Деус. Он не спешит. Он знает — я никуда не денусь. В этом космосе нет дверей. Нет окон. Нет выхода. Только он. Только звёзды. Только мой страх, который заполняет всё пространство вокруг. Либо возвращаешься к обычной жизни, — продолжает он, и в его голосе появляется знакомая скука. — Но забываешь наш разговор. И через какое-то время сходишь с ума. Как и предыдущие твои версии. Он делает паузу. Всего на секунду. Но в этой секунде — целая вечность. Либо идёшь со мной, — говорит Деус, и его голос становится тише, глубже, опаснее. Он протягивает руку. Его рука расслабленная. Своим длинным ноктём он указывает на меня. А после он медленно поворачивает ладонь. Словно протягивал мне руку. Come along down with me* Говорит он, и в его голосе слышится насмешка. Тихая, едва уловимая, но бесконечная. Он знает. Он знает, что я боюсь. Он знает, что я сомневаюсь. Он знает, что я хочу жить — даже такой жизнью, даже в этом цикле, даже если в конце меня ждёт безумие. Он знает всё. Потому что он видел это девяносто два раза. Звёзды вокруг горят холодно — они смотрят на меня, ждут, оценивают. Где-то далеко, за миллиарды световых лет, взрываются сверхновые — и я чувствую эти взрывы каждой клеткой своего тела. Миры рождаются и умирают, а я стою перед существом, которое старше этих миров. Деус смотрит на меня сверху вниз. Его золотые глаза не мигают. Вертикальные зрачки сужаются в тонкие щели — и в этих щелях я вижу себя. Не такого, какой я сейчас. А такого, каким я был. Таким, каким я стану. Таким, каким я всегда был. Я закрываю свои глаза. Пытаюсь унять дрожь в теле — но она не унимается. Пытаюсь унять боль в горле — но она только усиливается. Пытаюсь унять голоса в голове — те, что кричат, что я должен выбрать первое. Живи. Дыши. Борись. Но я видел. Я видел 992 своих смерти. Я видел, как предыдущие версии меня ломались. Как они плакали. Как они молили о пощаде. Как они кричали в пустоту, надеясь, что кто-то услышит, кто-то спасёт, кто-то придёт. Никто не приходил. Никогда. Я видел, как 1-й падал с крыши. Как 23-й истекал кровью в ванной. Как 47-й задыхался в петле. Как 89-й ложился под поезд. Как 156-й глотал таблетки. Как 234-й тонул в холодной воде. Как 345-й разжимал руку того, кто пытался его спасти. Как 400-й умирал на белых простынях. Как 512-й разбивался о скалы. Как 678-й задыхался в гараже. Как 777-й перерезал себе горло посреди кровавых лилий. Как 888-й умирал в одиночестве, даже не помня, кто пытался его удержать. Я тоже сломаюсь. Рано или поздно. Может быть, через год. Может быть, через десять лет. Может быть, завтра. Но я сломаюсь. И умру. И всё начнётся заново. И 994-й будет стоять на коленях перед Деусом и слушать ту же историю. И 995-й. И 996-й. Бесконечно. А если я выберу второе... меня забудут. Все. Все, кого я люблю. Все, кто меня любит. Они не вспомнят моего имени. Не вспомнят моего лица. Для меня не останется места в этом мире. Будто меня никогда не существовало. Будто я был сном, который забыли после пробуждения. Будто я был никем. Из мыслей меня выводит голос Деуса. Каков твой ответ? Я открываю глаза. Деус всё так же стоит напротив, протягивая руку. Его золотые глаза смотрят на меня. Я открываю рот. Время останавливается. Я делаю вдох — самый глубокий вдох в своей жизни. В моих лёгких — не воздух, а звёздная пыль. В моей груди — не сердце, а комок страха, надежды и отчаяния, спрессованный в маленькую, горячую точку. Мое сердце замирает. Кровь перестаёт течь по венам. Мой взгляд поднимается и встречается со взглядом Деуса. Он смотрит на меня. — ... — Мой ответ... Продолжение следует...

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.