Единственный способ выжить - умереть

Горечь оседлала язык. Он едва ли мог пошевелиться, открывая сухие губы снова и снова, но не находя во рту слюны. Нос был прижат к полу, а волосы отросли настолько, что закрывали лицо. Мужчина вдохнул: он снова учился дышать, снова ощущал запахи, и от них тянуло блевать. — Отец... святой отец... — тихо прохрипел пленник. Связки его были повреждены, но со временем срастались вновь. Он выл, скулил, как раненое животное, ощущая ужасную тяжесть и боль от дневного света. Луч проникал маленькой струйкой через небольшую железную решётку в самом верху повозки, обжигая при этом бледную, как снег в далёких краях, кожу. Тайке съёжился, поджимая колени к груди, чтобы его длинную и худую фигуру не могло достать солнце. То ли смрад от собственного тела был так противен, то ли запахи за столько лет в этом мире изменились... — Отец... — снова взвыл пленник, желая привлечь внимание нового хозяина. Он слабо ударил ладонью о гнилую и мокрую от собственных выделений доску и снова взвыл, ещё более жалко. — Во имя Господа Бога... Он закашлял, повозка подпрыгнула на яме, и все его внутренности ударились друг о друга в жестокой последовательности. Именно тогда его жалкое вытье прервал голос откуда-то сверху: — Бог даровал тебе спасение под моим началом, он даровал тебе вторую жизнь, будь добр ценить её в таком виде, в котором имеешь... — Сиплый мужской голос был строг, желая успокоить вечно ноющего пленника из далёких земель. Воцарилась непривычная тишина, какой кучер не слышал так долго, что она показалась ему подозрительной. Любопытство заставило его взглянуть на фигуру в тёмном углу: его всхлипы казались теперь такими тихими... — Воды? — тихо спросил святой, уже готовый отстегнуть с пояса кожаный мешок с водой. Он ждал лишь ответа: хриплого и жалкого всхлипа или одобрительного мычания... — Воды... — Пленник сглотнул, крепче сжимая руки на собственной груди. Он старался удержать остатки собственных внутренностей, будто бы боясь, что они выпадут наружу. Швы болели и медленно срастались, особенно Тайке выл от зашитой обычными швейными нитками груди. Кучер вздохнул, он погладил шершавыми пальцами пробку кожаной фляги. — Только не всё сразу... Сосуд больно бьётся о деревянный пол, напоминая Тайке о собственном ничтожестве, о подобии человека, которым он был много лет назад. Его руки... обтянутые кожей кости, ободранные пальцы и отвратительный запах гнили, — они жадно хватают горлышко, сжимая со всей оставшейся силы. И с отвратительными чавкающими звуками его синие губы прижимаются к желанному началу. Священник жмурится в отвращении. Табак давно кончился, как и морфий в запасах старика. Это Тайке первым ощутил на себе. Послышался вой. Презренный, жалкий вой побитой собаки. Он плакал. Плакал так громко, что дикие овцы, жующие траву неподалеку, оборачивались. Им было интересно, что это за раненое животное заперли в клетку, и, казалось, только они испытывали к нему сочувствие. Холодное сердце старика не дрогнуло, он лишь начал осматривать плетеную корзину по правую сторону от себя. — Зелья кончились, придется терпеть, — его голос был словно отеческим, суровым и сиплым, не дающим шанса на возражения. Тайке пытался оглянуться, но весь его взгляд был сосредоточен лишь на одном: на синих внутренностях, что прыгали с каждой кочкой из стороны в сторону. Его голова трещала, вот-вот он будто снова отправится в ад, снова будет скитаться в кошмаре, наблюдая за собой лишь редкие проблески сознания. Он плачет, слезливо умоляет о смерти. Боль перерастает в агонию, и весь свет давно уж не мил, но старик непреклонно ведет свою лошадь по давно истоптанному маршруту и только шепчет под нос себе слова, словно мантру: — Ночь уже близко...