в памяти

Лололошка любит в Архее много вещей: от его жителей до сияющего скинта, природу, простирающуюся от Марибора до Афона, и дальше, в низины, в шахтёрские глубины и в горы, проникающие сквозь тяжелые булыжники лианы, прорастающий в, казалось, самых непроходимых для растений местах мох, потому что всё в этом мире живет и дышит в любой форме. А ещё Лололошка любит периоды, когда Архей цветет и сияет. Ветер спасает от облепляющего тепла, пока Лололошка поднимается в гору. В ногах осела приятная усталость. Добираться до далекого Гохледдола пешком, прямо как делает хозяин этого места, уже давно стало привычкой, и он с каждым разом всё лучше понимает отказ Эграсселя пользоваться скинтом здесь. Есть какое-то удовольствие в том, чтобы осматривать простилающийся у подножья горы Архей, когда уже поднялся достаточно высоко, слушать перепев птиц, шорох листьев и наслаждаться тихими, далекими от городской суеты моментами. И в том, чтобы испытывать невероятное удовлетворение, когда всё-таки наконец взобрался ― тоже. Лололошка тяжело выдыхает, щурится, смотря вперёд и, наконец, примечает знакомую фигуру. Он находит Эграсселя на его обычном месте: у большого раскидистого дерева, которое было свидетелем многих и многих событий ещё до зарождения Искры, всегда укрывало от палящего солнца, и под которым Эграссель, казалось, мысленно соединялся со всей Вселенной, судя по его блаженному умиротворению на лице. Он знает, что Эграссель его наверняка слышит и уж точно не разозлится, если Лололошка потревожит здешнюю тишину, но ему всё равно не хочется нарушать эту гармонию, и он ступает настолько осторожно, насколько может, позволяя мягкой земле поглощать звуки его шагов. Он замирает на половине следующего шага, так и не поставив ногу, когда слышит голос ― тихий шелест листьев. ― Лололошка? ― Эграссель даже не раскрывает глаз, лишь слегка склоняет голову на бок, по звукам убеждаясь, кем является пришедший гость. Лололошка, честно, всегда этому поражается и искренне не понимает, что его выдаёт: какое-то особое шарканье ботинок? И почему-то не задумывается, что кроме него вряд ли найдется желающий добраться до поместья самого Эграсселя, так ещё и пешком и, точно зная, где тот обычно отдыхает, пытаться не шуметь в опаске потревожить чужой покой. ― Присаживайся. Лололошка с удовольствием принимает приглашение и теперь без зазрений совести ― в конце концов, его быстро рассекретили ― просто плюхается в тенек рядом, прижимаясь к чужому плечу. Приятно. От Эграсселя будто всегда исходит свет. Лололошка не знает, это просто его чувства или энергия Искры настолько сильна, а может ― всё и сразу, но в груди не перестает беспрестанно биться тепло. Ветер шуршит травой, слегка колышет листья и беспокоит сверкающие длинные волосы. Те скользят по щекам Эграсселя, и Лололошка завороженно смотрит на то, как красиво лежат тени на лице, как сверкает кожа под солнцем. Ведет взглядом вдоль линии скулы. В Архее часто поговаривают об эльфийской красоте. Но в том, как Лололошка засматривается на Эграсселя, замешан явно не только эльфийский фактор. Эграссель всё ещё сидит с прикрытыми глазами, и Лололошка, всегда любопытный, а когда дело касается Эграсселя ― любопытный в особенности, потому что, казалось, они изучили каждую частичку друг друга, но всё равно остаётся тонкая плёнка, дымка неизвестности ― гадает, о чём тот может думать: о новых открытиях, об Архее? Или просто, отдалившись от суеты академии, набирается сил? Это место явно магическое: от расстилающихся видов Лололошке легко. А может, дело в воздухе. ― Чего ты? Лололошка вздрагивает: голос вытаскивает его из моря мыслей, и размазавшаяся картина вновь принимает фокус. Эграссель улыбается ― так, что в груди расцветают тысячи весенних цветов Архея и хочется отпечатать этот вид на внутренней стороне век, прилепить, прижечь навсегда. ― Ничего. Он не сдерживается и протягивает руку. Волосы Эграсселя шелковистые, переливаются на свету и приятно скользят по коже пальцев, когда Лололошка заправляет прядь за ухо. В ответ он получает тихий смех ― мягкий перелив колокольчиков. ― Опять улетаешь в свои мысли? ― Эграссель слегка склоняет голову. ― Ага. ― Ну ты и… ― он легко толкает Лололошку локтем, и до чего же мягко ощущается его прикосновение. Эграссель сам по себе словно лист дерева ― лёгкий, спокойный, нежный, и при этом под его кожей бьется светлая и невероятно мощная сила, беспрестанно из него исходит и заставляет Лололошку чувствовать безопасность. Он только гадает, как в Эграсселе может сочетаться всё это. А ещё помещаться любовь ― чистая и безграничная. ― О чём хоть думал? Лололошка решает обойтись пожатием плечами и, быстрее чем Эграссель уловит острым взглядом его ухмылку, кладёт голову на чужое плечо. ― Ни о чём. ― Да прямо таким ни о чём? ― с весельем протягивает Эграссель. Он наклоняет голову, пытаясь заглянуть ему в глаза, а Лололошка как раз ― абсолютно по чистой случайности, ничего связано в том, что он почувствовал движения Эграсселя нет, ― вовремя жмурится в удовольствии от прыгающих солнечных лучей. И не прекращает довольно улыбаться. Эграссель тихо по-доброму усмехается. Плечо под головой мягкое и надежное, тенек прохладный, а Эграссель приятно теплый. И Лололошка многозначительно заключает: ― Думаю о том, что хорошо. — Это да… ― соглашается Эграссель. Лололошка прикрывает глаза и глубокого вдыхает, растекаясь в настигнувшем его умиротворении: расползшимся из лёгких по каждой частичке тела. Его спокойствие пахнет свежестью, природой и магией, ощущается мягкостью под виском и лёгкостью в груди. Лололошка ведет ладонью по приятно колющей траве, пока не находит руку Эграсселя, и осторожно переплетает их пальцы. Знакомая энергия, приятно лаская, вливается в него. Действительно: хорошо. Хочется остаться так, сидя под деревом, на долгое-долгое время. С Эграсселем можно и навсегда. Можно ведь? Когда Лололошка заносит меч над Сыном, тот ему улыбается. Лололошка не знает, почему ― сколько же жертвенности и света должно быть в этом эльфе, чтобы искренне отдать всего себя ради отца, ради мира. Эграссель улыбается, и Лололошка не знает, почему нежный изгиб губ и легкие ямочки у их уголков кажутся ему знакомыми ― до боли в груди, до колющего трепета. И хочется смотреть, смотреть и смотреть, но глаза застилают слёзы.