Сотня поцелуев

      Тишину нарушает торопливое шуршание пера по пергаменту. Чувство, будто на каждую букву выделяется ничтожная доля секунды до тех пор, пока чернила не закончатся и не придется прерываться, чтобы обмокнуть перо в видавшую виды чернильницу. После этого шуршание продолжается. Быстрое, резкое, категоричное.       Ее почти не видно за горой доисторических книг, возвышающейся над рабочим столом. Потертые корешки, закладки, торчащие из плотно сомкнутых страниц, и ворох исписанных пергаментов, плохо сочетаются с электрической лампой, которая оказалась единственным источником света в этом хаосе. Стоит признать, свои функции она выполняет куда лучше свечей, но атмосфера… ну и Мерлин с ней.       Она склонилась так низко над столом, будто вот-вот коснется пергамента подбородком и испачкает лицо в чернилах. Впрочем, из дверного проема видно лишь ее плечи, ссутуленную спинку и пучок из непослушных волос, держащийся на воткнутой в него волшебной палочке.       Снейп всегда недоумевает, как Гермионе удается заколоть волосы только при помощи палочки. А она собирает их каждый раз так естественно, так быстро, что он попросту не успевает проследить за движением ее рук.       Зато утром она подолгу вертится у зеркала со шпильками в зубах, закручивая неугомонную шевелюру в ракушку. На это у нее обычно уходит минут десять, не меньше. Каждый раз она остается довольной результатом. С ракушкой она такая деловая, взрослая, и ей кажется, что волосы у нее зализаны просто идеально. Северус никогда не скажет ей, что это не так. Никогда не скажет, что некоторые пряди умудряются выбиться из прически без ведома хозяйки и что на затылке у нее неизменно торчит каштановый завиток, спускаясь по позвонкам к вороту офисной блузки.       Гермиона теперь работает в министерстве и носит туфли-лодочки, которые с неимоверным облегчением сбрасывает каждый раз, когда вечером переступает порог их квартиры. Она шипит что-то про пытки, про красоту и жертвы, но на следующее утро надевает туфли опять.       У нее появилась привычка оставлять верхнюю пуговицу блузки расстегнутой, наносить парфюм по какой-то неведомой Северусу схеме и красить губы ярко-красным так, что помада то ли добавляет Гермионе лет, то ли делает ее похожей на хищницу.       Северус сам не замечает, как преодолевает расстояние от дверей до кровати, тихо опускается на покрывало и продолжает наблюдать за ней. За сгорбленной худой спиной, виднеющейся под складками домашней растянутой футболки, за быстрыми движениями пера, за торчащими прядями волос. А Гермиона так поглощена работой, что, кажется, совсем его не замечает.       На секунду она замирает, кончик пера касается губ. Она о чем-то задумалась. Перелистнула страницу книги, что-то пробормотала себе под нос.       Порой Северусу кажется, что он все же погиб в Визжащей хижине, что Гермиона не успела его спасти, и он чудом попал в какой-то странный рай, лишенный херувимов и манны небесной. Будто все священные писания врали, и рай на самом деле — это маленькая квартирка в Сохо со скрипящими половицами и газовой плитой, с беспорядком на рабочем столе и отпечатками красной помады на кружках с недопитым кофе. И в этом настоящем раю нет ни бога, ни ангелов. Есть только она.       — Мне кажется, ты вот-вот прожжешь во мне дыру своим взглядом, — вдруг раздается ее насмешливый голос.       Северус оказывается выдернутым из непонятного транса. Мысли куда-то испаряются, и Гермиона становится реальней, чем когда-либо. Нет, он точно не умер.       Ей даже не нужно оборачиваться, чтобы догадаться, что он на нее смотрит.       — Прости, — коротко отвечает он.       — За что? — отзывается она.       — За то, что мешаю тебе.       — Вовсе нет. Просто когда ты вот так приходишь и молча наблюдаешь за мной, у меня начинается паранойя. Я сделала что-то не так?       Гермиона чуть поворачивает голову, свет лампы мягко очерчивает профиль.       — Не говори глупостей.       — Тогда…почему смотришь?       — Потому что не могу поверить, что ты здесь.       Гермиона хмыкает, разворачивается на стуле, кладет локти на деревянную спинку и подпирает рукой подбородок. В глубоких карих глазах загорается огонек интереса.       — Вот она я! — зачем-то восклицает она. — Понимаю, в последнее время засиживалась на работе до полуночи, почти не бывала дома, но все отчеты сданы и… я здесь! Теперь веришь?       — Все еще нет.       В ее глазах что-то потухает, взгляд рассеянно бегает по его лицу. Гермиона закусывает щеку изнутри, пытаясь придумать, как на это реагировать. Северус не хочет обременять ее формулировкой ответа и продолжает:       — Не могу поверить, что война закончилась, что я жив… что вижу тебя каждый день. Каждый чертов день, будто так и должно быть, будто это не чудо, не видение. Это не та реальность, которой я заслуживаю, понимаешь?       — Ты не только видишь меня, я тут вообще-то живу и сплю с тобой в одной постели, — Гермиона пытается шутить, но испуганные глаза ее выдают.       — Вот именно! — Северус горько усмехается. — Я не могу поверить, что ты действительно любишь кого-то вроде меня, что это твой выбор… Может, во время войны я наложил на тебя Империус и благополучно об этом забыл?       — Ты сейчас цитируешь Ежедневный Пророк. У тебя, наверно, температура.       — Может, у меня настолько высокая температура, что ты — моя галлюцинация?       Гермиона приоткрывает рот, чтобы ответить, но ничего не говорит. Ее растерянность кажется Северусу такой детской, такой настоящей.       «Неудивительно», — думает он. — «Ведь ей всего двадцать».       Она пережила войну, она сражалась и страдала, но разве война способна уничтожить в человеке наивную молодость? Гермиона верит, что мир теперь стал прозрачным и понятным, что, если они смогли найти слова, если смогли решиться быть вместе вопреки злым языкам и косым взглядам, то все будет хорошо. Она верит, что распростершаяся между ними пропасть в двадцать лет — не пропасть вовсе, а небольшая трещинка, через которую с легкостью можно перешагнуть.       — Северус… — вдруг произносит она. — Ты столько лет жил в ненависти, страхе и жестокости, а теперь не можешь поверить в то, что кто-то может тебя любить просто так. Гермиона хмурит брови, маленькая морщинка появляется на переносице. Она попадает в самую цель, хотя делает выстрел вслепую. Пожалуй, Снейп был слишком категоричен, когда ставил знак «равно» между молодостью и наивностью.       — Я бывший пожиратель, — тихо говорит он. — Я пытал и убивал людей… Долгие годы был жертвой двух кукловодов из-за своих глупых амбиций. Я старый ублюдок…       — Замолчи! — она подскакивает со стула, в глазах смешались боль и гнев. — Замолчи. Я не хочу этого слышать. Но если ты действительно так считаешь, я не стану тратить время на длинные монологи, чтобы тебя переубедить. Это ведь бесполезно, разве нет?       В груди у Снейпа разливается холод. Он смотрит на худенькую ведьму с палочкой в волосах и не может понять — она сейчас уйдет от него навсегда, или попросит его выйти из комнаты, чтобы дописать отчет в спокойствии и тишине.       Вместо этого Гермиона делает пару шагов в его сторону, замирает у кровати и смотрит на Снейпа сверху вниз.       — Сними футболку, — тон повелевающий, не терпящий возражений.       — Но…       — Делай что говорю.       Год назад она познакомила Северуса с маггловской одеждой. Оказалось, футболки и джинсы куда удобнее мантий. С тех пор он всегда щеголяет дома, одетый как маггл, и не брезгует так выходить в магазин. Теперь она просит его избавиться от футболки. Зачем?       Он неуверенно тянет черную ткань вверх и через несколько секунд сидит перед Гермионой с обнаженным торсом, не чувствуя уже ничего кроме неловкости. Хотя, черт возьми, она видела этот торс уже сотню раз.       Тишина отравляет пространство. Обычная голая кожа кажется чем-то особенно унизительным. Он делает над собой усилие и не отводит взгляда от ее карих глаз, пытается сохранить холодное спокойствие.       Гермиона скользит взглядом по его лицу, по шее, линии ключиц, груди, спускается ниже, затем кивает своим мыслям и достает из кармана пижамных штанов ту самую красную помаду, которая делает ее похожей на хищницу. Колпачок щелкает, она резким движением проводит помадой по губам, будто рука уже чертит этот узор рефлекторно.       Снейп удивленно приподнимает брови, и в то же мгновение Гермиона опускается на кровать возле него. Нежно проводит рукой по его лицу, заставляя повернуть голову, чуть наклоняется к нему и осторожно целует горбинку на носу, затем — уголок рта.       От неожиданности Северус забывает, как говорить, а она уже оставляет следующий поцелуй на линии его челюсти. Снейп чувствует, как помада отпечатывается на коже липкими следами. Следующий поцелуй — в шею и ниже, ниже, дорожкой к ключице.       Она намеренно возвращается к уродливому шраму, оставленному Нагайной, и целует его с особой нежностью, как будто это вовсе не изъян, не уродство, а самая прекрасная вещь на свете.       — Ляг, мне так будет удобнее, — шепчет Гермиона, и он повинуется.       Горячие губы касаются груди, на пару мгновений она отвлекается, колпачок снова щелкает. Уверенное движение руки — и губы снова ярко-красные. Она как будто хочет оставить отпечаток на каждом ребре — мягкость губ убаюкивает твердость его выпирающих костей. Он рвано вздыхает, когда она опускается к животу. Снова щелчок колпачка и новый поцелуй.       Кажется, эти алые следы покроют каждый сантиметр его кожи, каждый шрам, каждый загрубевший рубец, которые он всегда так тщательно скрывал под слоями одежды, а Гермиона вдруг приказала ему показать их, обнажить, — предстать перед ней в его истинном обличье.       Северусу хочется сбежать от нее, спрятаться под одеяло или резко схватить футболку и скрыться где-то в коридоре, подальше от этого странного внимания к его телу, от этой странной любви, которой нет места в его жизни.       Снейп чувствует, как ее пальцы мягко смыкаются на его запястье, будто Гермиона в одно мгновение прочитала все его мысли и безмолвно сообщила, что он никуда от нее не сбежит.       Губы касаются острой подвздошной кости, в груди сжимается клубок скулящего предвкушения, но она отстраняется и шепчет:       — Теперь сядь.       Он поднимается почти разочарованно, а она тут же оказывается за его спиной, колпачок щелкает почти возле уха и в ту же секунду ее горячее дыхание щекочет затылок.       Губы на плечах, лопатках, на каждом позвонке. Щелчок, череда поцелуев. Липких, горячих, нежных. Щелчок, череда поцелуев вниз по позвоночнику. Гермиона останавливается где-то у крестца, осторожно касается его левой руки, поднимает ее и оставляет последний поцелуй — на почти выцветшей черной метке. Отпечаток губ перечеркивает череп и змею, как будто их никогда не существовало, а были только эти губы.       Снейп чувствует, как кровать прогибается под ее весом, и в следующее мгновение Гермиона встает, идет к рабочему столу.       Северус провожает ее рассеянным взглядом. Кожа все еще горит от нежности поцелуев.       Гермиона тянется к полке над столом. Эта полка завалена каким-то хламом: комнатными цветами, которые она часто забывает поливать, статуэтками из антикварных магазинов, баночками с кремами, свечами странных форм и коробками благовоний. И из этого бардака Гермиона выуживает маггловский фотоаппарат.       Снейпа пронзает ужас. Он начинает догадываться, что она хочет сделать.       — Не двигайся! — командует она.       Комнату освещает вспышка. Затем еще одна и еще. Спереди, сзади. Он жмурится от света. Из дьявольской машины то и дело вылетают фотокарточки, которые Гермиона, не церемонясь, бросает на кровать.       В какой-то момент вспышки прекращаются, и Снейп поднимает на нее взгляд. Гермиона стоит перед ним, в одной руке сжимая фотоаппарат, в другой — свежую фотографию. На лице у нее — нежность.       — Ох, я перестаралась… их, наверно, около сотни, — смеется она, имея в виду поцелуи. —Вот, взгляни!       Снейп рассеянно смотрит на протянутую ему фотокарточку. Он никогда хорошо не получался на фото и тут тоже отвернулся, выставил руку вперед, лицо спряталось за темно-размытыми волосами и ладонью, но шея, грудь и живот остались видны. Покрытые отпечатками ее губ.       Некоторое время Северус рассеянно смотрит на самого себя, застигнутого врасплох безжалостной вспышкой, затем начинает шарить рукой на кровати в поиске остальных фотографий, пока не собирает все и не начинает жадно в них всматриваться. Перед глазами то и дело предстает его собственная спина, шея, ключицы и губы, губы, губы…       Внутри что-то скребется и одновременно расплывается теплом, скулит и смеется. Северус знает, что по его лицу нельзя определить, что он чувствует в данный момент. Как жаль! Гермиона уж наверняка бы помогла ему разобраться с этим вихрем эмоций, названия которым он не в силах дать.       Наконец он поднимает голову и встречается с ней глазами. Из горла раздается почти неслышимое:       — Зачем?..       Взгляд у Гермионы спокойный, нежный и немного болезненный. В ответ на нелепый вопрос в ее родных карих глазах рассыпаются искры смеха, как будто все ее действия до этого были слишком очевидными, чтобы спрашивать об их цели. Однако, она отвечает:       — Если вдруг еще раз в твою гениальную голову закрадется сомнение в том, что я тебя люблю… в том, что ты правда достоин этой любви больше, чем кто-либо другой… Просто посмотри на эти фотографии и больше никогда не сомневайся.