Just like a bird in a cagе

«Свобода» — единственное слово, что пришло Жану в голову, когда он увидел Джереми впервые. Он был олицетворением того, что Жан никогда не получит, но не потому что приложит недостаточно усилий, но потому что его свобода была в чужих руках. У него не было выбора кому принадлежать, кому подставлять своё тело под удары, кому отдаваться и, дрожа от боли, умолять остановиться. Его оставшейся крупицей свободы было выбрать к кому испытывать что-то, кроме ненависти, и этим человеком стал Джереми задолго до их первой встречи. Он цеплялся за его свободу, как за свою, не сразу осознав, как был не прав. Несколько месяцев рядом друг с другом раскрыли Жану глаза: свобода Джереми была точно так же вероломно украдена, а сам он заперт в клетке, едва ли отличавшейся от той, в которую был брошен он сам. Жан собирал его трагедию по обрывкам фраз и замытым следам крови, тщетно пытаясь разобраться в том, почему Джереми наказывал самого себя, снова и снова возвращаясь в пробирающий насквозь холод золотой клетки. — Я никогда не хотел быть Уилширом. «Я знаю. Ты остался Ноксом, но им ты тоже не хочешь быть», — Жан понимал это, как никто другой. Его собственная фамилия стала настоящим клеймом, таким же вечным, как и цифра, вбитая чернилами под кожу на скуле. Это была его принадлежность, его история, которую не стереть грубым ожогом, как это сделал Джостен. Но был ли у Джереми выбор на самом деле? Та самая свобода решить, кем именно быть? — Я никогда не хотел быть Моро, — его признание было жалкой попыткой сказать о том, что они были похожи, что всю свою жизнь он провёл точно так же — беспрекословно подчиняясь, заталкивая непокорность в самый потаённый уголок души. Ответом Джереми была грустная улыбка и звенящая тишина. В их жизнях было слишком много вещей, которые они не могли исправить. «Но если ты не хочешь быть Ноксом, я мог бы…» — осталось невысказанным, пока в конце концов не растворилось на языке Жана вместе с другими словами.

***

Ради правды, ради искренней, а не лживой улыбки Джереми, Жан был готов вытащить искалеченного ворона, спрятанного где-то глубоко внутри, и, переломав себя в очередной раз, довести тело до пределов, пока боль не станет такой сильной, что он перестанет её чувствовать совсем. Костяшки его пальцев превратятся в месиво сбитых ран, но каждый методичный удар приблизит Джереми к свободе. «Хочешь? Бери всего меня. Я сделаю всё, что угодно, только скажи», — одним взглядом говорил он, но Джереми не желал его, не желал мести, он хотел лишь той же опустошающей боли. — Назови мне имя, и я убью его. — Нет. — Его имя. Это было не обещание, но клятва, которую Жан не устанет повторять, пока ответ Джереми не изменится. Пока он не перестанет искать замену свободы в чём-то, что было лишь ещё одной клеткой. — Я просил об этом, — ложь давалась ему так легко только потому что стала привычкой. Даже если его губы будут разбиты, а желудок наполнен кровью, Джереми всё равно будет улыбаться и врать, и Жан ненавидел его за это. Но любил он его ещё сильнее. — Я никогда не хотел этого, — Жан взмахнул рукой, имея в виду каждый миллиметр кожи на своём теле, оскверненный жаром и холодом, кровью и потом, прерывистым жадным дыханием и слюной, капающей с чужих губ. — Я просил об этом, потому что мне не позволяли сказать «нет». Но знаешь что? Ты можешь сделать это. Я не верю, что ты хочешь этого. Никто не может хотеть этого. Никто не давит тебе на горло ребристой подошвой кроссовка, заставляя срывать с пальцев ногти, лишь бы заполучить минимальный глоток кислорода. Никто не окунает тебя в ледяную воду, наполняя ею сжавшиеся в страхе лёгкие. Скажи им «нет». Хотя бы им. — Я в порядке, — пылко заверял Джереми, но его каждое «Всё в порядке» размывалось в «Они причиняют мне боль, и я об этом не просил». Жан слишком хорошо знал это, ведь он врал точно так же. «Как ты?» — когда-то тихо спрашивал Кевин, чёрной фигурой стоя над ним, словно горюющая королева над сбитой пешкой. Его бледное лицо, перекошенное страхом и отвращением, заставляло Жана сглатывать желчь и кровь, и тихо, превозмогая резь под рёбрами, бормотать «Я в порядке». Лгать, потому что где-то в глубине души он что-то чувствовал и к Кевину. — Как ты? Правду, Джереми. Ты просил меня доверять тебе, но как я могу верить на все сто процентов, когда ты врёшь, глядя мне в глаза? «Ты не обманешь меня. Как может кто-то счастливый хотеть лишить себя жизни?» — Жан прикусил язык, смакуя металл крови на вкус, но это разозлило его лишь сильнее. С силой сжав челюсти, он жадно ловил взглядом каждую эмоцию на лице Джереми, каждую тень боли от предательства и чего-то ещё, о чём не знал никто на свете, и слишком поздно вспомнил о том, что должен был контролировать проклятые приступы. Знакомое жжение в запястье говорило о том, что он подвёл самого себя. Жан обещал не причинять себе вред, не оставлять синяки на коже, но и Джереми нарушил слишком много своих обещаний. Очередное «Я в порядке», пропитанное ложью, и Джереми выскочил из комнаты, словно не мог стерпеть собственного вранья. Спустя пару часов он всё же вернулся, но вместо того, чтобы снова притвориться, он сел на край кровати Жана, не стараясь скрыть дорожки слёз на щеках. Они были так близко друг к другу и одновременно слишком далеко. «Ты будешь в порядке, — думал Жан, глубоко вдыхая резкий запах табака от футболки Джереми. — Я обещаю.»

***

— Это он? — спросил он Кэт, не осознавая, что его руки уже непроизвольно сжались в кулаки. Имя, позиция на поле, ведущая рука, причина, по которой он делал Джереми больно, какая к чёрту разница? Жан был готов взять клюшку и, сорвав игру, раскрошить ею каждую кость в теле этого монстра на глазах у болельщиков, судей, тренеров и команд. — Жан! — голос Джереми был блёклым эхом за шумом пульса в его ушах, и только то, как уверенно чужие пальцы сжались вокруг его предплечья, заставило Жана выдохнуть, но не отвести взгляд. — Не надо. — Ты не просил? — Не просил, — едва слышным шепотом, но этого было достаточно. Это была правда, которую Жан так долго ждал. — Не прикасайся к нему больше никогда. Страх в глазах монстра странным образом успокаивал. Против воли уголок губ Жана дёрнулся, превращаясь в подобие ухмылки на его лице. Пронзительной, обещающей вспышки боли от разрыва сосудов и мышц. Может быть, он больше и не был вороном, но отпечаток прошлого навсегда останется с ним. — Он мой. Он мой капитан. Он мой партнёр. Он моя свобода. Он единственный, кто мог остановить меня сейчас, и он это прекрасно знает. — Я не заслуживал того, что со мной делали, — сказал Жан после игры, не испытывая ни угрызений совести, ни удушающего страха. Лёжа на кровати, он с интересом наблюдал за сидевшим за столом Джереми, даже не пытаясь делать это незаметно. Что-то изменилось в нём, изменилось в них, и он пытался понять, что именно. — Я рад, что ты это осознал, — Джереми улыбнулся и отложил открытый учебник в сторону. Эту страницу он читал уже вторую неделю. — Жан? — Да? — Я не просил об этом, — Джереми коснулся кончиками пальцев побледневших кровоподтёков на шее, под которыми начала просвечивать россыпь веснушек. — Я не заслуживал этого. Я не заслуживаю того, как они поступают со мной. И Жану не нужно было спрашивать о ком шла речь. Если бы он мог, если бы только Джереми попросил, он бы стёр с лица Земли всю семью Уилшир. А может быть и всю семью Нокс, а заодно и всех тех, кто посмел касаться Джереми, зная, что он этого не хотел. — Ты мой партнер, и я буду защищать тебя, — машинально ответил Жан, а затем поднялся с кровати, медленно подходя ближе к столу. «Только ли партнёр?» — повисло в воздухе, напряжённое, звенящее в каждой клеточке тела, как самая главная ложь между ними. — Правила изменились, — сказал он и осторожно взял Джереми за подбородок, заставляя его посмотреть на него. — Я… Я думал, что это работает только для Кевина и Нила, но мне кажется правила изменились и для меня. — Что это значит? — неловко смотря снизу вверх, Джереми попытался улыбнуться, но его губы дрожали так сильно, что это была самая неуверенная улыбка, которая когда-либо появлялась на его лице. О, если бы ты знал, Джереми. Если бы ты знал. Что-то, что он не имел права произносить вслух, крутилось у Жана на языке, грозясь превратиться в то, о чём он горько пожалеет. Его пальцы всё ещё были на подбородке Джереми, но он не хотел убирать руку, да и не мог. — Попроси меня, — он предлагал всего себя, не сразу осознав, что всё это время Джереми делал то же самое. О чём хочешь. Но Джереми не стал просить. В чём смысл, если они оба хотели одного и того же? Он больше не искал боли, не искал наказания, не требовал ничего взамен, принимая Жана с каждой царапиной, каждым шрамом, каждым триггером, который проник ему под кожу навечно. С нетерпеливой нежностью Джереми скользил по его губам своими, стирая все вопросы о том, кем они были друг для друга на самом деле. Больше, чем партнёры, больше, чем друзья. Он без капли сомнений брал любовь Жана, впечатывая влажными поцелуями свою собственную. Жан понимал, что они перешли черту, но впервые в жизни он не думал о последствиях. Его сердце разрывалось от тоски по этой близости, которую он не испытывал прежде, и он цеплялся за неё, как когда-то цеплялся за игру, за воспоминания о семье и днях, которые не были наполнены болью. — Как давно? — спросил Джереми, когда они в несколько шагов переместились на кровать. Кожа к коже, одно прерывистое дыхание на двоих и ни грамма лжи. Переломанные жизнью и другими людьми, они наконец-то обрели что-то, что лишало рассудка, но в то же время не давало упасть в бездну, из которой они так долго пытались выбраться. — Ты даже не представляешь, — хмыкнул Жан, вновь целуя Джереми с такой силой, что ощутил металлический привкус во рту. Это было его ответом, его признанием в том, какими сильными были его чувства на самом деле, его глотком свободы. Жан даже не представлял, что в один день разрушительная слабость перед Джереми перерастёт во что-то большее, и теперь он отчаянно хотел запечатлеть в памяти каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый пульсирующий засос на коже, кричавший о том, что он принадлежал кому-то. Принадлежал, потому что сам того захотел. — Никому больше, — прошептал Жан, слизывая капельки пота с шеи Джереми, лаская языком следы, оставленные им. Следы, о которых Джереми просил дрожащим голосом, цепляясь за Жана, как за своё спасение. — Только тебе. И они оба понимали, что это было не пустым обещанием, а настоящей клятвой. Джереми повторял это снова и снова, пока не сорвался на надломленный стон, уткнувшись в плечо Жана. Никогда прежде им не было так приятно нарушать правила.

***

У Жана не было ничего и всё одновременно. Его клетка, пусть и с накрепко запертой дверью, стала такой большой, что он с трудом замечал её проржавевшие прутья. Кэт, Лайла, Кевин, Нил, троянцы, тренеры и даже чёртов пёс — все они были за её пределами, и всё же рядом с ним. У Джереми была его собственная клетка, но и иногда её дверь открывалась, позволяя выйти наружу, пробраться в клетку Жана и наполнить её разрушительным светом. — Я столько раз хотел сдаться, но, похоже, я не умею это делать, — сказал Джереми, сидя на полу квартиры, которая никогда не станет их домом. — Иногда мне кажется, что я не смогу ни с чем справиться, но это не настоящий я. Это их слова, не мои. Бармаглот развалился рядом с ним, подставляя бока в безмолвном требовании ласки, и Жан, раздражённо приподняв бровь, наблюдал за ними, не зная, кого ревновал сильнее. Он привязался к обоим больше, чем думал. — Звучишь, как настоящий ворон, — слова укололи прямо в сердце, и Жан моментально пожалел о сказанном. Вороны сдавались один за другим, сгорая в едкий дым, и он не был исключением. Он отличался от них лишь тем, что его было кому спасать. Джереми звучал не как вороны, не как троянец, он всегда был собой, и даже сейчас отреагировал так, как мог только он — обезоруживающе улыбнувшись до ямочек на щеках, он махнул рукой, подзывая Жана отлипнуть от стены и подойти ближе. — Он всё же выучил французский, — гордо заявил он, когда Жан уселся на пол рядом с ним и чудовищем, кем-то названным собакой. — У него не было выхода. Как и у всех Моро, — признал Жан, нехотя коснувшись макушки Бармаглота в безмолвном признании и сочувствии. Фыркнув под нос, Джереми кивнул, а затем осторожно положил ладонь на бедро Жана, привлекая его внимание к себе. — Parfois, je souhaite que ce ne soit pas la vie dans laquelle je sois né, puis je me souviens que je ne t'aurais pas rencontré, — уверенно сказал он, и только теперь Жан почувствовал дрожь, исходящую от его пальцев. Слышать свой родной язык из уст Джереми было по-прежнему непривычно, но эта фраза заставила Жана подавиться воздухом. Медленно осознавая услышанное, он невольно вспоминал все те разы, когда чуть не расстался с жизнью, когда чуть не оставил Джереми одного, и его горло сжалось отвратительным спазмом. «Иногда я жалею, что родился в этой жизни, а потом вспоминаю, что иначе не встретил бы тебя.» — Достаточно хорошо, чтобы тоже стать Моро? Сглотнув горечь слёз, Жан обхватил лицо Джереми руками и взглянул в его глаза, полные надежды на то, что в один день они оба вырвутся из заточения. — Им придётся писать наши имена полностью. — Это да? — нежно улыбнулся Джереми, целуя Жана в уголок губ. — Это да.