О дожде и заботе

      Мигрень с отвратительно сильным напором сдавливала виски, заставляя жмуриться и непроизвольно шипеть на каждый неожиданный импульс боли, раскатывающийся по черепной коробке. Хотелось лечь, а лучше прижаться к холодному стеклу окна, по которому барабанил крупными каплями дождь. Ну и погода. Впрочем, серость и сырость были визитной карточкой Петербурга, как раз под настроение Бенкендорфа, который сейчас проклинал эту самую погоду.       Работа совершенно не шла, обычно каллиграфичный почерк сейчас выглядел хуже, чем лучшие рукописи Пушкина. Граф не мог думать ни о чем, кроме нарастающей боли. Он стянул с носа тонкие стекляшки очков в тонкой оправе и с силой потёр глаза пальцами, с такой силой, что на подушечках пальцев осталась влага. Глаза, вопреки сырой погоде и повышенной влажности в кабинете, ужасно сохли, что доставляло дополнительный дискомфорт. Духота заполняла кабинет. Бенкендорф возрадовался тому, что был один, будь тут его привычный состав жандармов, он бы вовсе на стену полез от удушья.       Головная боль так и не отпускала. Обращаться к придворному лекарю с таким пустяком не хотелось, оставалось прогуляться до кухни и попросить приготовить ему крепкий кофе. Казалось, что это могло помочь и спасти несчастную голову от боли.       Тяжело поднявшись из-за своего стола, шаткой походкой граф проследовал к выходу. Вынырнув в мрачный, не освещённый в такую скверную погоду, коридор он с облегчением вздохнул, холодный мрамор пола и стен, никогда не согреваемый отоплением или солнцем, сейчас даровал мужчине желанную прохладу. Жандарм не отказывает себе в удовольствии прислониться лбом к холодному камню стены у своего кабинета. Хорошо. Но нужно идти. Холод мрамора лишь временное утешение, не решающее его основной проблемы.       «По стеночке» он двигался в сторону дворцовой столовой, чтобы из нее шмыгнуть сразу в кухню, где сейчас вовсю шла подготовка к обеду. Зайдя в еще более душное помещение, граф невольно жмурится, переживая очередной приступ ноющей боли, которая сделала целый круг: от виска до виска. Ему не удалось остаться не замеченным. Слуги, кухарки и маленькие поварята сразу заметили тёмную фигуру, так ярко выделяющуюся на фоне их белых фартуков и шапочек. Граф поёжился. Он надеялся без лишнего внимания найти старшего и попросить о кофе, но вот перед ним выстраивается шеренга, готовая отчеканить приветствие и поклониться. Он неразборчиво взмахивает рукой, распуская непрошеное построение.       - Где ваша старшая? - граф говорит тихо, на обычно строгий, громкий говор не хватает сил, да и желания не было, он знал, что его услышат.       Из мойки появляется тучная, но милая на свое круглое лицо, женщина. Алевтина Степановна, уважаемая самим императором, начальница этой маленькой кухни и вкусовых удовольствий. Все у нее было в порядке, четко и согласно расписанию, за это ее и любили, видимо, в особенности император, почитающий порядок.       - Александр Христофорович, доброго денёчка, что вас привело сюда? - между ними давно сложились неформально-дружеские отношения, подкрепляемые тёплым общением каждый раз, когда им доводилось встретиться.       Граф морщится, потирая ноющий висок, от духоты кухни становилось только хуже.       - Можно мне турку кофе? Если вас не затруднит и не отвлечёт от основной работы.       - Конечно-конечно! - Алевтина была похожа на заботливую курочку наседку, - вы бы шли к себе, а я кого-нибудь отправлю и вам все принесут, даже не беспокойтесь, Александр Христофорович!       Он благодарно кивнул. Забота женщины была приятна и, кажется, даже немного притупляла его боль. Неловко развернувшись, опять же «по стеночке», он покидает кухню и бредёт в свой душный кабинет. По пути к своему столу он все же решает открыть одно из окон на распашку, впуская холодный воздух, некоторые капли дождя и сырость. Черт с ними, с бумагами и чернилами, которые определённо подтекут от такого скопления воды в воздухе. Сейчас его беспокоила мигрень и желание обжечь горло черной горькой жидкостью.       Вперед спасителя, в кабинет проник аромат кофе, манящий, дурманящий. Казалось тиски боли отступали уже только от пряного запаха. Обернувшись от окна, Бенкендорф вздрагивает. Николай Павлович стоял в дверном проеме, держа в руках поднос с чашками и дымящейся жаром туркой.       - Добрый день, Ваше Величество... - граф склоняет голову в приветственном жесте, такой, казалось бы, лёгкий наклон вызывает новую вспышку боли, - Вы по какому-то вопросу или...       Уточнение прозвучало глупо, учитывая содержимое рук императора. Властитель сам принёс ему кофе? Но почему?       - Добрый-добрый, Alexandre, вот пришел справиться о вашем здоровье. Алевтина Степановна доложила, что Вы бледен и неловок, что-то тревожит? Она просила одного поварёнка отнести Вам поднос, но я вызвался помочь. Не стоит отвлекать слуг от ответственной работы, верно?       Александру стало немного стыдно, он опустил голову, пряча лёгкий румянец на щеках в собственной тени, пока Николай прошел мимо, оставляя поднос на рабочем столе. Бенкендорф только краем глаза наблюдал, как твёрдая рука Романова разливает черную, как смоль, жидкость по чашкам, добавляет немного сахара в каждую и немного сливок.       Бенкендорф такой кофе не любил, считая, что его вкус так становится чужим, теряется, становится совершенно не кофейным, исчезает присущая ему горчинка, за которую кофе и любили.       Но из рук Николая он готов принять что угодно.       - Что же вы там встали, mon cher? - император оборачивается через плечо и улыбается жандарму, в пригласительном жесте чуть отходя в сторону. Бенкендорфу ничего не остается. Ведомый императорским мурчанием, он делает неловкие шаги в сторону Николая, голова все еще непроизвольно подкидывала болезненные импульсы и кружилась.       Не замечая загнувшегося уголка ковра, граф очень «удачно» цепляется мыском сапога и спотыкается, неконтролируемо начиная падать вперёд. Зажмурившись в ожидании столкновения с твёрдостью полов, только обманно мягких на вид, Бенкендорф чувствует руки на своем теле. Его успели поймать.       - Что ж вы?! - в голосе звучал страх. Страх? Неужели император действительно испугался за своего нерадивого подчинённого? Бред. Промыслы больной головы и скверной погоды, - Alexandre, вы в порядке?! Что с вами? Мне послать за лекарем? - он поднимает глаза и встречается с действительно обеспокоенным взглядом. Мерещится? Самовнушение? От боли все вокруг в целом казалось не реальным.       Николай притягивает жандарма к себе, заключая в плотное кольцо рук, обеспокоенно всматриваясь в лицо напротив.       - Я в порядке, Ваше Величество, просто головная боль, - говорит, но покидать тёплые объятия не спешит.       - Господи, не думал, что погода на вас так дурно влияет. Беречь себя нужно, Александр Христофорович! - Романов действительно испугался. Сейчас его сердце, до этого заходившееся в панике, понемногу успокаивалось, Бенкендорф это чувствовал прямо под своей ладонью. Это было для графа... необычно? Но определённо приятно.       Его берегли. За него боялись. Кажется, его любили. Это грело душу. Жандарм, в своевольном порыве, прижимается головой к императорской груди, прикрывая глаза.       - Спасибо, Nicholas..., - его только сильнее прижимают к себе. Мигрень его больше не беспокоила.