не_забытое

простыни белые и пахнут вчерашней капельницей. стены тоже белые и пахнут старой штукатуркой. подушечки пальцев теребят уголки потрепанной книжки, одно неверное движение — и можно порезаться до крови. это не больно. акааши кейджи больше не боится боли. она за гранью, она за пределом, её так много, что как будто уже и нет совсем. десять маленьких выпуклых таблеток на завтрак: 3 беленьких, 4 красных, одна зеленая и ещё две розовые глянцевые. что было вчера? точно было ведь. что-то новое. глаза оглядывают комнату, встречаясь с заинтересованным взглядом карих глаз напротив. — мы так и не познакомились, красавчик, — бросает тот. голос низкий, с лёгкой хрипотцой. в глазах слишком много жизни — новенький. акааши смотрит на него бесцветно. как сквозь стекло. все цвета потухли, все краски высохли давно, выцвели на солнце. — а зачем? — удивляется он. незнакомец хмыкает и подходит к окну, смотрит куда-то вдаль задумчиво, теребя руки в карманах. рассвет за окном самый обычный. такой же был вчера, такой же будет завтра. послезавтра, может, будет чуть более красный. а может и не будет. какая разница. — я куроо. тетсуро, — и оборачивается наконец. машет рукой как дурак. активный такой. акааши молчит. говорить не хочется. разговаривать — это для живых, для тех, у кого сердце бьётся и мечет, для тех, кому ещё что-то осталось. губы поджимаются, и выходит это как-то тихо, криво, будто не его голос. это не имя, так — просто звук, обрывок того, что было раньше: — акааши кейджи. куроо улыбается довольно и протягивает руку. кожа у него плотная, сухая и немного шершавая на подушечках пальцев. тёплый. — всё никак не запомнишь меня, — куроо качает головой и отпускает руку как-то слишком медленно. смотрит сверху вниз. пронзительно. — а вчера всю ночь целовал на крыше. паника. обрыв. шторм. гроза. падение. акааши поднимает взгляд. — неужели? он цепляется за книжку, прячет пальцы между страниц, поглаживая хрустящую бумагу. в глазах напротив плещется что-то неприятно грустное. акааши кейджи не любит, когда грустно. акааши кейджи привык, когда никак. успокаивать чужие эмоции — непростое дело. свои — ещё хуже. — ты сказал, что у тебя эта штука в башке, которая подчищает тебе воспоминания, — куроо говорит так просто. кидается словами так легко. хорошо, что без жалости. это успокаивает. — я привык. и не сыпет мерзкими медицинскими терминами. не произносит длинных слов на латыни, хоть и знает. от тех слов лишь на койку и под капельницу. в них нет ничего хорошего, в них каждая буква — тупик и отчаяние. акааши молчит, теребя страницы, ищет что-то, что могло бы убить этот момент. он снова смотрит на куроо, только теперь взгляд чуть мягче. тонкая линия между реальностью и тем, что забыто. — и как часто мы ходим на крышу? — спрашивает он. голос тихий, ровный. неинтересный. неважный. он не ждёт ответа. куроо усмехается. легко, будто кто-то перелистнул затертую главу и забыл вернуться. — достаточно, чтобы каждый раз было впервые, — отвечает он. и зачем-то треплет по голове, будто бы делал так уже тысячу раз. движение выверенное, спонтанное. почему-то по затылку пробегается стайка мурашек. интересно. и снова прячет руки в карманы и отходит обратно к себе на другую сторону палаты, будто боится разломать что-то невидимое между ними. девушка в халате приносит какие-то бумажки, просит подписать и шепчется о чём-то, уточняет. акааши не хочет говорить «врач». не хочет говорить «операция». он не любит эти слова. всё вокруг хочется называть не своими именами. тогда не так страшно, тогда можно делать вид, что это нереально. одна большая ошибка. игра. выдуманная история. день не летит. он тянется, длинной липкой верёвкой. она обвивается вокруг шеи и душит, забирает весь воздух. страницы шуршат под подушечками пальцев, очки методично сползают на кончик носа, приходится всё время поправлять их. это надоедает. иногда куроо проходит рядом и лениво тыкает в перемычку между стёклами, возвращая их на место. привычное движение. забавный. какие-то моменты книжной истории кажутся знакомыми. акааши не знает, сколько раз уже читал её. он забывает не всё. маленькие обрывки, маленькие ниточки воспоминаний скачут где-то по уголкам сознания, но так и не обретают форму. несобранные. непойманные. и хочется что-то сделать с этим. завязать непослушных в узелок и повесить где-то рядом. чтобы вот — были. чтобы дотянуться, если вдруг захочется. небо сереет, плывёт в тусклых, потасканных цветах, и куроо возникает перед глазами, гремит ключами. — пойдешь смотреть закат? вид отменный, — и улыбается снова. он всегда что ли улыбается? — тебе нравится обычно. акааши кивает. и идёт следом по пустым коридорам. тихо, чтобы не нарушить покой спящих. под ногами — гладкий пол. впереди — широкая спина куроо. три пролёта лестницы и ровно 27 ступенек из шершавого бетона. над головой небо просторное и большое, размывается выцветшими красками. сахарная вата, испачканная угольной пылью, тонущая в серой дымке. — красиво, — хмыкает куроо. и смотрит не на небо. акааши смотрит наверх, задрав высоко голову. ветер треплет вьющиеся волосы и щекочет по ключицам, мажет по щекам и режется о тонкую линию подбородка. — у тебя закат в глазах отражается, — говорит куроо. так обычно и легко. бросается словами. какой простой. и акааши смотрит на него внимательно в ответ. — а у тебя в глазах отражаюсь я, — и неловко улыбается впервые за день. потому что рядом с куроо почему-то хочется жить. и это чувство такое непонятное. одно из тех новых чувств, которые в тебе уже давным-давно, но ты не можешь их найти. потому что воспоминания — это сложно. они много разговаривают и много молчат, прислонившись спиной к стене, развалившись на маленькой больничной крыше. и воздух свежий, и даже не пахнет лекарствами. а потом небо темнеет совсем-совсем, и если бы они не были в большом городе, можно было бы даже разглядеть звёзды. — вот там должен быть арктур, — тянется пальцем куроо и рисует узоры над головой, — даже немножко увидеть можно. очень яркая звезда. красивая. и старается почти не шевелить плечом, чтобы не потревожить расположившегося на нём акааши. его волосы мягко щекочут уши, и хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. куроо смотрит на него и всё-таки лезет целоваться. акааши целуется нежно и как-то обреченно. всегда в первый и в последний раз. куроо относит его обратно, когда уже совсем ночь, когда все разговоры заканчиваются, а акааши засыпает у него на руках. и он кладёт его как обычно в кровать, как обычно стягивает очки и аккуратно складывает на тумбочку. сегодня он повязывает ему маленький чёрный браслетик — выменял-таки у сестер, выцарапал на нём ключами маленький иероглиф — 黒. кожаная полоска на худом бледном запястье. достаточно, чтобы понять, недостаточно, чтобы вспомнить. «не забывай меня, акааши кейджи». простыни белые и пахнут вчерашней капельницей. стены тоже белые и пахнут старой штукатуркой. подушечки пальцев теребят уголки потрепанной книжки, одно неверное движение — и можно порезаться до крови. это не больно. десять маленьких выпуклых таблеток на завтрак: 3 беленьких, 4 красных, одна зеленая и ещё две розовые глянцевые. что было вчера? точно было ведь что-то. палата пустует. так ведь было всегда. ничего нового. девушки в халатах перешептываются, говорят что-то про то, что да, жаль, но шансы на успех в операции были ведь крохотные. и смотрят на акааши как-то странно. печально. как будто знают что-то, о чём ему неизвестно. отвратительный взгляд. он отворачивается и тянется за книжкой. маленький черный браслет перекатывается на запястье. акааши не помнит, какие вещи ему принадлежат, а какие — нет. «куро», — читает он. и какой дурак пишет на чёрном браслете «чёрный»? вздыхает и возвращается к чтению.