оболочка

Бесконечная белая пустошь. Он один, и ему так холодно. Хочется кричать, но голос уже давно осип. Все слова выплаканы у ног замерших фигур, таких красивых, идеальных. Без изъянов, но больше не живых. Всё что он помнит перед попаданием на остров: вечный холод, пробирающий до глубины души, ноги, утопающие в растущих сугробах, медленно забирающих остатки его товарищей и громкий гул ветра, в котором все его рыдания и были похоронены. Проснувшись на острове, первое, что он ощутил - это тепло от солнечных лучей, медленно расползающееся по всему телу. Такое нежное, приятное чувство оставляло мерзкий осадок в глубине, заставляя дрожать. Шум волн был его глупой иллюзией, заглушающей настоящие воспоминания о родном пляже с маяком. Но настоящие ли они? Альфедов уже давно перестал верить своему разуму – так часто он предавал его и подкидывал сладкие картины, от которых позже выворачивало. «Этого не может быть» - такая родная рука помогает ему встать с песка, такое живое дыхание рядом шепчет ему на ухо заботливые слова. «Он не настоящий. Это сон, просто очередной сон. Несбыточная мечта, которой лучше оставаться мечтой» - Отталкивая от себя нечто до боли напоминающее Джаста. Его Джаста. Он бежит куда глаза глядят, но натыкается на океан. Бросаясь в воду, Альфедов даже не смеет обернуться на зовущие его, так знакомые голоса. Страх, непонимание и тревога тянут на дно, он забывает как плыть и медленно погружается под воду. Так он проснётся. У него получится, просто нужно выбраться из этого сна. Солёная вода режет глаза, но никакая физическая боль не сравнится с потерей. Тело предательски желает жить и он выныривает, глубоко глотая воздух. «Почему? Почему… Ни в одном из снов, ни в одной галлюцинации он не ощущал физической боли. Неужели это…?» - Не успев опомниться, его вытаскивают из воды на горячий песок и что-то громко орут прямо в лицо. В тёмно-серых глазах на секунду мелькает зелёный. Тот самый зелёный, от которого у Альфедова всегда стыла кровь в жилах; тот самый зелёный, после которого Джаст никогда не был похожим на себя. Не его Джаст. Другой, странный, но до боли знакомый внешне. Мозг кричал бежать, туда, где не будет этого лица; туда, где он сможет спрятаться ото всех. И он сбежал на отдельный маленький островок подальше от всего мира. Изолированная зона, будучи фактически автономной, помогала ему избегать любимых серых глаз. Каждый день походил на предыдущий. Цикл, из которого не сбежать, и казалось, что он уже и перестал пытаться. А потом, на острове начали происходить странные вещи, куда более странные, чем уже было. Альцест. Он пытался что-то ему доказать. Доказать то, чего быть не могло. Альфедов убеждал себя из раза в раз:

«Он ошибается. Ему кажется. ЭТО ВСЕ ЛОЖЬ»

«Так не может быть, так не бывает»

«Альцест не настоящий. Это сон. Это глюк. Они все не настоящие»

«НЕ ВЕРЬ. НЕ ВЕРЬ. НЕ ВЕРЬ!»

А потом случается Клешрейк с его глупой физиономией, который, кажется, тоже что-то знает. Он ловит его разбитый, полной боли взгляд при упоминании Секби. А потом видит глаза Альцеста, что будто понимает его боль. Потеря одного из дровосеков – это нечто большее, чем утрата друга. Они потеряли члена семьи. Такое уже было когда-то, возможно сейчас этого и не помнят или не хотят помнить, но Хевил был величайшей из трагедий для их братства. Кто-то даже не знал его, а для кого-то он просто пропал без вести, совсем как Кролик Мун, но для них… Он был кровоточащей раной на сердце, не заживающей даже спустя время. Их ящероподобному другу не впервой страдать амнезией, но вот чтобы память стёрлась у всех в мгновенье ока. Такого явно с ними ещё не бывало. Они помнили имена, лица друг друга. Но забыли всё, что их связывало. Они забыли ИХ историю. Как замерзали, крича имена друг друга. Прятались в едва ли спасающих теплых объятьях или пытались сбежать в последней надежде на жизнь. Остров. Он делал что-то с ними. Медленно сводя с ума каждого по-своему. Мольба в небо. Мольба кому-нибудь, кто услышит. Он никогда не верил в бога. Но молился, чтобы всё закончилось. Лучше бесконечно бродить по белой пустоши, нежели цепляться за сладкий кошмар. Он стоял на краю зоны и думал: «За что? Почему он? Лучше бы он умер тогда вместе со всеми». Альфедов знал, что не был самым смелым или умным, но ему и не надо было. Он просто хотел оставаться рядом с дровосеками и помогать им, чем мог. Спокойная жизнь на болоте вместе с Джастом, вечные ссоры из-за базы и время, проведенное наедине, далеко ото всех. Свои маленькие проекты и пранки над друзьями – вот чего он правда хотел и желал. Ему не нужно было быть самым громким, лучшим или справедливым. Не нужны были трагедии или таинственные вирусы с судами. В этом сладком кошмаре всё было странным, неправильным. Он не похож на предыдущие: в них всё идеально, так как он мечтал, без криков и войн, без трудностей и мистических событий – да в них даже Жираф больше не злился на Нео, но тут… Тут дровосеки больше не были дровосеками. Секби, который сложил топор и голову за Клеша, больше не замечал того и жил с Обси, но самое важное - он бросил их. Сантос всё реже и реже выходил из дома, хотя раньше всегда был первым, кто выходил на связь. Альцест закрылся ото всех на своей территории – вход на которую даже они получить не могли, и, кажется, тоже начал медленно сходить с ума, хотя, признаться, для Альфедова он казался наиболее настоящим, как бы странно это ни было. А Джаст… Он стал пустым. Старых привычек фактически не осталось, воспоминания сохранились лишь об основополагающих вещах, будто кто-то намеренно почистил все знаковые вещи из него. Джаст стал другим. Альфедов скучал. И это сжирало его изнутри. Холодными одинокими ночами, он думал: «А что, если поддаться искушению?». Он поверит в этот кошмар и будет наслаждаться им, пока не проснется снова один посреди льда и смертельного мороза. Только на утро вспомнив, что в этом кошмаре больше не нужен Джасту. Во всех остальных он мог контролировать происходящее. Джаст там был снова его. Тёплый, слегка ворчливый, но такой родной. Здесь же он не обращал на него внимания, лишь по-дружески иногда спрашивал как дела и нужно ли ему чего на его острове, но не более. Тут его глаза загорались озорным огоньком вовсе не с ним. А где-то там, далеко, с сущностью, которой даже живой нельзя было назвать без смешка. Иронично, но в данной ситуации Альфедов едва ли мог назвать самого себя живым. На острове полном идей, стремлений и проектов он заледенел, погрузившись в отчаянные попытки доказать всем, что они лишь плод его воображения. Если предположить, что всё это правда. То получается, в тот день во льдах остались их тела, а не души. Оболочки, способные растаять и снова начать всё сначала. Но он же лишь оболочка, остававшаяся в живых, но заледеневшая изнутри, не способная двигаться дальше. Вот кем он стал.