Потерянные и потерявшие

Стив ушёл. Оставил Баки. «Я с тобой до конца». Он не мог его винить. Более того, не имел права: Роджерс не вещь, и ему не принадлежал. Жаль только, что он был для Барнса центром мира, точкой опоры, сосредоточения всего хорошего; отдушиной, лучшим другом, напарником, товарищем, открывшим взгляд на мир без боли; первой — затухшей уже давно, но сильной, такой, что с трудом верилось, что такое вправду бывает, сохранившей бесконечные чувства смиренной привязанности и безропотного тепла — любовью. Мстители ослабли, разъединились, взяли внеплановый отпуск, не сговариваясь, и их тоже никто не мог винить. Наташа уехала с Брюсом, не обозначив, куда, но пообещав вернуться; Барнс знал, что не остался в одиночестве, только потому что рядом был Питер, хотя, учитывая, как нечасто они пересекались, можно сказать, что база пустовала. Уж по сравнению с предыдущими временами так точно. И, несмотря на то, что пресса порывалась облить их новой порцией притянутого за уши дерьма, им было всё равно, потому что даже самым сильным героям требовался отдых, — физический и моральный — чтобы осознать потери, смириться с ними, переродиться, заново подняться на ноги и стать смелыми символами для общества, потому что люди по всему миру всё равно были больше увлечены возвращением родственников и близких и жизни в привычное русло, а также обременены возникающими проблемами по внезапному огромному приросту населения. Баки не заметил, как он зашёл на кухню; Пит стал жить тут, лишь иногда возвращаясь на несколько дней к тёте, которая наконец нашла своё счастье в лице Хэппи, чтобы навестить и удостовериться, что всё в порядке, в Куинс; теперь, когда Хоган был рядом, Паркер мог быть спокойным за неё, и, возможно, даже уделить немного времени себе; его плечи были бессильно опущены, движения немного медлительными и рассредоточенными, а белая футболка измазана в машинном масле. — Привет, — оговорился Барнс, потому что не был уверен, пропустил ли он момент, когда Питер поздоровался с ним. Судя по тому, что Паркер почти не отреагировал, лишь понуро покивал головой — всё-таки пропустил. Он без разрешения — кухня была общая, как-никак, с чего бы ему спрашивать? — устроился на барном стуле напротив Баки, даже не подняв взгляда заспанных глаз с мешками под ними, сразу уткнувшись в планшет, водя по нему пальцем, читая сводку последних новостей; их разделяли примерно полтора метра неширокого стола, и, на самом деле, Барнс был безмолвно благодарен за то, что иногда Паркер приходил, отвлекаясь от дел, и скрашивал его одинокие завтраки. Иногда даже обеды. Иногда ужины. Обычно они молчали, но и в этом была своя прелесть, потому что главным было простое человеческое присутствие, а не болтовня ни о чём. Питер выглядел уставшим, но оно и понятно. Было у них что-то общее: полное ли это одиночество — учитывая не события последнего полугода, а целую жизнь, — или потеря по-настоящему близкого человека, потому что, Баки был уверен: к Тони, завершившему, выигравшему эту битву, Пит чувствовал то же самое, что и Барнс — к Стиву. Паркер тяжело вздохнул, отложил гаджет, сделал глоток кофе и, обжегшись, прикусил язык, не проронив ни звука, отставил бокал и потянулся, потирая глаза кулаками. Что-то в Питере сломалось, как и в Баки — ещё одна причина удостовериться в том, что они были в одной лодке — разбитой и дырявой. Барнс был знаком с ним не слишком долго, поверхностно, но мог с точностью сказать, что они оба изменились. Только если для Барнса были чужды яркие эмоции на протяжении всей жизни, то Паркер совсем посерел, не изменившись в возрасте, если учитывать, что он был в списке пропавших, но определённо повзрослев. Его итак худощавое тело стало, кажется, ещё тоньше, будто уменьшая значимость существования, а мышцы сохраняли какую-никакую форму только благодаря постоянной работе в мастерской, откуда Пит вообще почти не выходил. У Тони в своё время было два способа абстрагироваться от мира: железки или алкоголь, и Паркер выбирал первый.

— Тебе бы поспать, парень, — просипел Барнс неожиданно для себя, неуверенный в том, что его не то, что послушают, а услышат, но Паркер покивал головой и поднял взгляд: теперь он мог рассмотреть Баки, а Баки — Питера. Лицо пацана похудело, вытянулось, заострилось даже, и эта взрослость — в том формате, который был сейчас — ему не шла. Паркер, отпускающий надоедливые, несвоевременные, но иногда даже забавные шутки и фразочки, был определённо счастливее и лучше. Сейчас про счастье можно было забыть. Когда-то — желательно, как можно скорее — они тоже, как и другие люди, вернутся в течение жизни, вольются бодрым свежим потоком, готовые к новым свершениям, потому что не могут позволить себе долго прятаться, но пока только затяжная печаль и привкус несоизмеримой горечи, потери, вины и крови на языке. Питер смотрел на него столько же времени, сколько и Баки, но молчал, сосредоточенно нахмурившись, раздумывая над тем, стоило ли произносить следующую фразу. — Ты тоже скучаешь, да? — негромко проронил он. В любой другой ситуации Барнс бы взбесился, запротестовал, в самом плохом исходе — послал бы, но сейчас скрывать было нечего: они все были, что говорится, «на поверхности», словно открытые книги, хочешь — прочитай, залезь между строк, только не вырывай страницы — половины и так уже нет. В голосе Питера, который парень пытался сохранить уверенным, — потому и понизил тон — но всё равно дрожащем, было столько беззащитной открытости и нескрываемой боли и страданий, что Баки бы замучила совесть, если бы он не ответил честно, поэтому он опустил взгляд в покрытие стола, подумал с несколько секунд и сухо кивнул, закусив губы. Паркер помялся в нерешительности, а потом протянул руку, и Барнс почувствовал невесомое прикосновение — Пит заправил выбившуюся прядь волос ему за ухо, и почти сразу убрал ладонь, зная, что не может позволить себе этого, но не имея возможности и сил сдержаться. Такое действие — мелкое, нежное — заставило сердце Барнса стучать быстрее, и это было странно... непривычно? А потом Питер встал, и Баки показалось, что он сейчас уйдёт. Барнс невольно провёл параллель со Стивом, хотя ситуация была в корне другой, но Паркер только обогнул стол, и Зимний даже не успел понять, как оказался ненавязчиво развёрнутым на барном стуле лицом к Питу, который расположился между его ног и осторожно обнял за шею, прижавшись носом к волосам. Баки не знал, что делать: к нему редко кто прикасался так — легко, доверчиво, без страха, но тело вовремя отреагировало само, выпутавшись из оков ступора; руки крепко обвились вокруг торса; Барнс прислонился лбом к чужой шее, выдохнул, отпустил себя, позволил прижаться к телу Паркера, ощутить тепло, и стало так хорошо, что до тех пор, пока они не отойдут друг от друга, казалось, что проблем не существует, что всё, как прежде. — Я знаю, — прошептал Питер, то ли из «воздуха», то ли в продолжение их скупого диалога; почувствовав некоторую свободу действий, он осторожно положил ладонь чуть ниже затылка Барнса, и стал водить пальцами — тонкими, с коротко стриженными ногтями — по отросшим, местами запутанным волосам. Тони — великая потеря для всех, но на Питере это, наверное, отразилось больше всего. Даже Пеппер, оставшаяся с Морган, не могла в полной мере ощутить то, что бесновалось в его сердце, а Баки мог, потому что понимал: больно терять человека, которому — это было видно по взгляду Паркера с залёгшей туда глубокой тоской, бесконечно виноватому, будто только он был виноват во всех бедах — так и не смог открыть свои настоящие чувства, рассказать о трепещущей юношеской любви, потому что Стиву Барнс по молодости тоже не осмелился сказать. Только Баки пробыл с Роджерсом бок о бок, плечом к плечу столько лет, что не сосчитаешь, а Пит, скромно довольствовавшись тем, что было, бегал рядом, стажировался, помогал в мастерской, варил кофе по утрам и на протяжении всего их знакомства пытался добиться расположения, хотя бы отеческого чувства и взгляда в свою сторону.

Им — потерянным, потерявшим — нужно было держаться вместе, друг за друга; нужно было восстановить предыдущий дух команды, и, более того, не то, что собирать его по кусочкам, а создавать новый, ещё более сильный коллектив, и поддерживать его. Так что то, что происходило — то, что показалось бы им обоим странным ещё полгода назад — сейчас было жизненно необходимо, как глоток воздуха — раствориться в друг друге без обязательств, без продолжения; расслабиться, почувствовать, что есть в этом мире люди, которым ты важен, которые прикроют, которые будут рядом, несмотря ни на какие твои ошибки; несмотря ни на что.