цветок

Вайз, на самом деле, сразу замечает, как "что-то" падает на пол, когда закрывает за собой чёрный ход проката. Замечает, но тупо пялится несколько минут в ближайшую стену, изо всех сил вслушиваясь в окружающую обстановку. Тишина гнетёт, а на задней части бумажки он ещё во время её падения увидел эмблему фантомных воров. В видеопрокате Вайз сейчас один. В с трудом гнущихся пальцах визитка кажется неприветливо холодной. В ночь зарождения прекраснейший из цветов, любимейший из лунных детей, одаривающий, о, как прискорбно и глупо, лишь звёзды своим извечным сиянием, окажется в моих руках. Попытайтесь и пожалейте или не останавливайте меня вовсе — вам не удастся этого сделать. Вайзу совсем не нравится то примерзкое ощущение тошноты, которое он испытывает, когда буквы начинают плыть перед глазами на седьмое прочтение. Ликаон выглядит обеспокоенным, пока его взгляд мечется по тонкому картону в поисках подвоха. Типа... куда обеспокоеннее, чем мог бы позволить себе извечно собранный и сдержанный руководитель агентства домашнего персонала. С каждой новой фразой сомнений у любого всё больше — даже Ликаон, который не просто сказал "Я пронзил его сердце", но и на самом деле это сделал, теперь не слишком уверен в том, что всё было так. Пожалуй, тот факт, что под ночью зарождения подразумевается новолуние, — единственный вывод, к которому удается прийти. Что за цветок? Какие дети луны? Почему только звёзды? Как это связано с видеопрокатом или, быть может, Фаэтоном? И, самое главное, что в этом цветке так привлекло Хуго; в чём такая ценность? Ответов на эти вопросы нет. На одни от недостатка вариантов, на другие — напротив, от их избытка. Даже Вивиан лишь разводит руками с волнением. Хуго, как и прежде, ведёт в этой игре, стоит на шаг впереди всех, дёргает за нити нужных кукол в определённые моменты — что угодно будет большей правдой, чем любая из приходящих разгадок. Будто в насмешку, за неделю до того, как луна полностью скроется от глаз сторонних наблюдателей, Вайз находит на подоконнике розу. Сомнений в авторстве подношения нет — сомнения есть только в том, почему Вайз оттягивает до крайнего момент оповещения остальных об этой находке. Может быть, жалобно тянет подсознание не в угоду ему самому, дело просто в том, что это первый за всю жизнь полученный лично цветок. В один день Вайз намеренно ранит палец о шип, а в другой — насильно заставляет себя отвернуться от высокого и прозрачного стакана, получившего повышение до вазы. В новолуние всеобщая обеспокоенность достигает апогея. И ничего не случается. Не гремят заголовки о чрезмерно громкой и самоуверенной краже. Не толпятся в тёмных дворах спецслужбы в поисках засекреченной, но несомненно важной безделушки. Не оббивают все пороги военные с объявлением войны. Действительно — ничего. Идиллия ночного Нью-Эриду нарушается только в видеопрокате Random Play, где собралось пугающе много напряженных людей для таких спокойных вечера и ночи. Ближе к двум часам заходил Энцо; спросил, всё ли в порядке, и окинул напряженным взглядом помещение из дверей. Ему бы отсюда не был виден никто, кроме Дризеллы и Анастеллы, протирающих полки от пыли с тихим жужжанием, но Вайз знает, что тот бы не пришёл, не будь уверен — в доме полно народу. Есть очевидные минусы в том, чтобы жить на улице, где соседи закрывают глаза на любые странности и намеки на внезаконную деятельность — они и сами не просто безобидный механик или исключительно позитивный администратор зала игровых автоматов. Никто не решается расходиться даже с наступлением утра, но Вайз к тому моменту испытывает слишком сильное напряжение, чтобы оставаться со всеми в подсобке. Чердак, с другой стороны, выглядит как спасение в такой момент — кому не помогало сделать пару глубоких вдохов свежего ночного воздуха в единении тишины против душащей тревоги? Белль кивает ему, стоит подойти к двери, и смотрит ободряюще. Мол, "вперёд, гэгэ! Знаю, что надо, и мысленно с тобой". Вайз слабо улыбается ей в ответ, осторожно прикрывая вход в кладовку, хотя в этом нет необходимости: сейчас бодрствует даже Эллен. На улице дышать как будто правда легче — или, быть может, дело в одиночестве. Вдоль дороги горят фонари да пара вывесок; во всех домах, окна которых выходят на эту сторону улицы, выключен свет. Луну, даже если бы настала другая её фаза, было б не видать: на противоположной части неба уже видны первые всполохи заката. — Как я и говорил, — тишину раннего утра рушит ко всяким тварям глубокий голос, и Вайз не сдерживает вздрагивание, когда сильнее наваливается на перила, окружающие периметр крыши. — попытались и пожалели. — Хуго, должно быть, и сам понимает, какое это кощунство, говорить так громко на территории молчания. А потому склоняется ближе, оставляя меж плечами считанные сантиметры, и шепчет. Вайз не загнан в угол, не физически, но не ощущает никакой силы в теле, какую можно было бы направить на увеличение расстояния. — Но ты, — как и в большинстве случаев относительно этого человека, Вайз совершенно не знает, почему, однако уподобляется чужому шепоту: — ничего тоже не сделал. — Милый Вайз... — ладонь в перчатке касается затылка, как и в тот день, как и в тот миг на краю крыши, но в другой не сжат нож, а пальцы касаются кожи бережно-бережно, с ювелирной аккуратностью проводя у кромки волос. В клетке Вайз оказывается только в этот момент. — Ночь ведь ещё не закончилась. — рука поднимается, оглаживая еле заметно кожу и вынуждая вперить взгляд вверх. Словно всё внимание Вайза не было и до этого приковано к мягко горящим глазам. На безлюдной крыше лежит письмо. Совсем тонкое; автору ничего не стоило уместить все мысли на единственный лист бумаги. В такую безветренную ночь оно могло бы пролежать тут многие часы к ряду, не сдвинувшееся с места. Вам не удалось. Я, пожалуй, сожалею тоже — что всё совершенство этого нежнейшего цветка и в самом деле видели лишь звёзды. Теперь прелестная роза останется в моих руках. Можете не сомневаться: в них он зацветёт как никогда ярко.