Господь не смотрит

Свеча нещадно чадила, заполняла помещение дымом, от которого хотелось закашляться. Через крохотное окошко не проникала луна, ночная магия оставалась где-то за бревенчатыми стенами. Жесткое сено кололо бока и бедра, но это мелочи. Индржих склонился над книгой, пытаясь разобрать слова в слабом свете свечи.  Это были сказки. Такие читают юным панычам и панночкам перед отходом ко сну. Легенды, которые обязательно заканчиваются хорошо. Злодеи повержены, доброта поощряется, рыцари в сияющих латах выигрывают войны. И Индро бы никогда не признался вслух, что ему нравятся эти наивные истории, где все хорошо. Если не здесь, то где-то же должно быть?  Пахло помоями из ямы по соседству. Вороны каркали вдалеке, объедая очередного висельника, а доспехи, отставленные в угол, ощерились из темноты запекшейся кровью, потом и болью. Если кому-то и суждено быть спасенным рыцарем, то сияющих лат не будет. Будет ужасный смрад, слипшиеся от пота и крови волосы, следы от гамбезона по телу и бесконечная, ненавистная грязь. Рыцари, которые спасают жизни, черные. За ними не присмотрит Господь. Грехов столько, что их уже давно перестали считать.  Индро свои тоже не считал. Хотя до сих пор, когда закрывал глаза, видел на уставших веках последние вздохи и крики всех этих людей. Разбойники, половцы, крестьяне, которые оказались в плохом месте в плохое время. Трупы, пожары, гниющие раны и скребущий живот голод. Война — дело грязное.  Когда свежуешь волка, который решил пообедать молодой девчушкой, не думаешь о приличиях. Шкура отходит плохо, это старый самец с глазами, залитыми кровью. Индржих отрезает уши и старательно не смотрит на потрепанное кровавое платье на камне у ручейка. Внутри все равно одно мясо. Прожаривая куски на костре, Индро старался не думать, кого будет есть: волка или девчушку.  Гроши, вырученные за шкуру, оседают в кармане как самый страшный грех. Один из множества.  Когда Индро переворачивает страницу, свеча гаснет. Руки непроизвольно тянутся к уже давно зажившему клейму на шее. Это знак убийцы. Но можно ли клеймить убийцей того, кто убивал из нужды? Можно ли осудить собаку, защищаю хозяина до последней капли крови? Барбос прыгнул на того парня, вцепляясь зубами ему в глотку. Хозяин не пытался его остановить. Сук кроет самый сильный кобель.  Индро прыгнул на молодого половца, всаживая клинок прямо в шею. Ян тоже не пытался его остановить. Лишь испуганно смотрел, но было в этом взгляде другое. Восхищение на грани с первобытным ужасом. Так юные панычи смотрят на первого подаренного пса, который вернулся с охоты с кроликом в зубах. Заглядывают в мертвые глаза и дыры от зубов на пушистой шкуре. Впервые видят перед собой смерть — и в кролике, и в верном друге.  В сказках не так. В сказках убивают благородно, с честью. В сказках не пишут, как испуганно смотрит олень в последнюю секунду. Как кричит подбитая в бедро косуля. Как ревет кабан со стрелой в глазу, напуганный, дизориентированный. Там не рассказывают, как слуги свежуют тела по локоть в крови. Там не пишут, как Индржих из Скалицы любит пана Яна Птачека.  Волки не любят канареек. Они их едят.  Жесткая солома кольнула рану на боку сквозь наспех наложенную повязку, и Индро раздраженно перевернулся. Острый клинок вошел аккурат под панцирем, задел, царапнул. Ничего смертельного — хотя даже самая простая рана может убить грешника. Ведь Господь не смотрит. Не протянет руки, чтобы спасти.  Сон не шел. Упрямое провидение умело проталкивало в старые, надоевшие кошмары Иштвана, мать, отца. Сейчас слова о том, что Индро — такой же, как те, кому он так хотел отомстить, не царапали душу. Месть уже свершилась. И если бы можно было вернуться назад, он бы не стал ничего менять.  Вместо желанного покоя пришел новый сюжет. «Ты подвергаешь его опасности», — шептал Тот, наклонившись с клинком к шее Птачека. — «Они узнают, о, они точно узнают. Ты не защитник. Ты слабое звено».  По ночам, свернувшись калачиком на жесткой постели, Индржих раз за разом хоронил своего пана. Просыпался в пропитанной потом рубахе, ловя ртом воздух, и хватался за клинок, намереваясь всадить его под собственные ребра. Но дыхание успокаивалось. Кровь наполнялась воздухом. Наступал рассвет.  Сивка фыркала, въезжая через городские ворота. Ей не нравился шум, вонь, грязь — лошадиная сущность звала ее в галоп по бескрайним полям. Каждый раз было немного совестно возвращать ее домой. Но одомашненное не станет диким, даже если воля пахнет так сладко.  — Хоть бы умылись, пан. Смердите хуже вашего пса, — знакомый поденщик ощерил пожелтевшие зубы и взял Сивку под уздцы.  — Я не пан, хватит уже. Я торопился, — Индро спешился и раздраженно поморщился от металлического лязга доспехов. Он весь вспотел. В этот день солнце светило особенно ярко, не жалея ни крестьянских лиц, ни панских белых рук.  — Пан Радциг отбыл сегодня на рассвете. Сказал, чтобы ты доложился завтра, как переведешь дух.  — Спасибо, Яхим.  Холодная вода в глубокой бадье ощущалась как благословение. Разве что в ней не хватало ядовитой змеи, чтобы оборвать грехопадение, которое уносило жизни. Прощения просить уже поздно.  Как ищейка, Индржих шел на звук ударов деревянных мечей. Медленно, шаг за шагом, вытирая перчаткой капли пота со лба. Ристалище спряталось в тени крыши, но даже так в воздухе рябила жара. Плохой день для отработок точности ударов. Но это было его способом справляться. Их способом.  — Я уж подумал, что кто-то запустил во двор кобылу. Смердишь, как твой пес после охоты.  Индро остановился. И не посмел двигаться дальше — как и всегда при виде него. Пан Ян Птачек остановился тоже, замер, как лань, увидевшая стаю волков. Пот крупными каплями стекал по лбу и щекам, насквозь пропитал когда-то чистую рубаху и шоссы, перемазанные пылью и грязью ристалища. Он стоял тут, в тени, с деревянным длинным мечом наперевес. Один против куклы, набитой плотной соломой.  — Простите, пан Ян. Услыхал стук меча и решил зайти с дороги, — Индро уважительно склонил голову, не поднимая глаз. Как велело Писание. Как завещал Господь при свете дня.  — Рискнешь выйти против своего пана?  И этот шальной блеск в глазах, который Ян никогда не умел скрывать. Тот самый, который приходил во сне. Тот самый, из-за которого его и повесят в кошмарных снах.  Ветер в отчаянии трепал листья на деревьях. Солнце перестало жалеть Индржиха окончательно, и он чуть припал на правую ногу. Еле заметно. Облизывая капли пота с щетины над губой.  Ян отозвался первым. Лениво, как объевшийся кот, отставил меч и перегнулся через перила ристалища. Улыбнулся. И сделал рукой жест, который обычно показывает уставшим охотничьим псам — иди на сено, поспи. Снисходительно и нагло. То велела панская кровь. Голубая кровь его Птачека.  — Иди, сними с себя этот вонючий доспех и помойся. Радциг планирует возвратиться завтра к обеду. Приведи себя в порядок.  Индро не стал затягивать. Вежливо поклонился и ушел, сглатывая вязкую слюну с привкусом крови. Из-за жары раны заныли, напомнили о себе, потребовали ухода. Доспех, кажется, накалился добела. Прохладные стены были единственным благословением, которого заслуживала бешеная собака.  Бацинет первым упал на твердый пол. Индржих грузно опустился на скамью, позволяя каплям пота стекать вниз и по заросшему загривку. Замок окутывал мнимым покоем, обнимал сутулые плечи, и мозолистые руки окончательно отказались повиноваться. Завязки на рукавах не поддавались, но, по крайней мере, удалось освободить ступни. И вместе с упавшими частями доспехов, в комнату ворвался запах. Пот, конский навоз, засохшая кровь. Разложение. Так пахло глухое отчаяние и заполошно бьющееся сердце.  Индро устало сполз на колени, стаскивая с шеи бармицу, когда дверь скрипнула. Отворилась, предвкушая преступление, и закрылась на щеколду. Ян был тут. Это не мог быть кто-то другой. Тихо, будто смущаясь чего-то, он подошел ближе и обхватил лицо Индро твердыми пальцами.  — Со стороны и не скажешь, что поранился. Настоящий скалицкий мясник.  От слов веяло могильным холодом, но это был холод долгой разлуки. От такого трясутся колени и наливаются глаза, больше не скрывая желание утопить все вокруг в крови. Птачек был готов к удару, но, как всегда, ничего не сделал. Смотрел снизу вверх, и легкий, больной румянец тронул его щеки.  Индржих не выдержал первым. Уткнулся лбом в чужое твердое бедро, сжимая руками оголовье меча, и почти неслышно заговорил.  — Простите меня, пан Ян. То не моя вина, что не вернулся вовремя. На нас напали. Я должен был положить этому конец.  Нога Яна дрогнула, но он не пошатнулся. Не подумал о грязи на шоссах, о поте и вони. Он стоял, как и должен был: как изваяние и рок Господень. А Индро продолжал.  — Я никогда не оставлю вас, пан Ян. Слово кузнеца…  — Слово скалицкого мясника, Индро.  — Мое слово и мое сердце. Покуда вы хотите видеть меня, я буду возвращаться. Всегда. Но сейчас, пан, оставьте меня. Смрад и раны — не то, что вы хотели бы видеть здесь.  — Индро. Замолчи.  И Индржих замолчал. Уткнулся глазами в пол, сглатывая вязкую слюну, и не смел поднимать взгляд. Не сейчас. Не когда пан Ян опускался на колени и протягивал мягкие ладони к его лицу. Не когда нежные руки касались грязных щек, вытирая пот.  — Ты вернулся, Индро. Самый верный пес в моей псарне, — Птачек наклонился и поймал его взгляд, прочерчивая дорожку по скуле. — Позволь помочь тебе.  — Давно вы изволите спрашивать разрешения?  — Каждый раз, когда ты не в порядке.  Прохладно и тихо. Ян засуетился, развязывая бесконечные узлы. Панцырь отходил с трудом, как будто прирос к телу, стал его частью. Местами ржавая кольчуга упала на пол, как ненужный мусор. Повязка на боку давно пропиталась кровью и грязью, но в пути не было времени на замену — почти сутки верхом, чтобы прибыть в Ратае хотя бы немного раньше.  — Индро…  — Пустяки, пан Ян. Заживет как на бродячей собаке.  — На холеных собаках заживает дольше. Ты сам это знаешь.  Под пытливым взглядом было некомфортно. Так смотрели святые с икон, так Господь взирал на потерявшихся детей. Индржих не боялся Господа и Ада, но даже не пытался сражаться против своего пана, который снимал поножи и вглядывался, искал, рассматривал. Не морщил аккуратный нос, покусанный солнцем ратаевских дворов. Не испытывал отвращение к развалившейся на полу смердящей псине. Индро снова не выдержал — перехватил белое запястье, останавливая кормящую руку, которая подбиралась к правой ноге.  — Прошу, Ян…  — Что мне сделать, чтобы ты позволил? Я хочу видеть. Хочу видеть их все, — пальцы поползли по голым ребрам, остановились у края грязной повязки. — Я хочу знать, какие следы они остановили. Сколько следов ещё появится, прежде чем ты не вернешься?  — Я вернусь. Всегда вернусь, буду здесь, как только ты позовешь. Ян… — Индро…  Им всегда требовалось время. Чуть дольше, чем могло показаться сначала. Оковы статуса спадали неохотно, со скрипом осыпались на пол, но в какой-то момент пустые пререкания прекращались. Паны исчезали. Господь снова закрывал глаза.  Повязка отходила от бока с почти ощутимым треском. Края раны уже схватились, но легкое кровотечение роняло капли прямо из середины. Стоило приложить хотя бы календулу. И снова, когда ладонь Яна потянулась к ноге, Индро поймал ее в пути. — Не надо. Там ничего хорошего. Она слегка загноилась. Оставь это банщицам. — Не могу. Я хочу знать, что они сделали с тобой.  — Удачно всадили кинжал. Не более того, — Индро поддался напору, уступил очередную битву. Приподнял ногу, помогая стянуть шоссы. Казалось, что смрад усилился в разы. Ещё одна нота в бесконечный аромат боли. Рана выглядела не так плохо. Края воспалились, но остались ровными. Гноя было мало — это ли не хрупкая победа?  Останется шрам. Холодные глаза Птачека окрасились самым скверным оттенком: сожалением. Сочувствием. Настолько, что захотелось оттолкнуть, ударить, вернуть в чувства. Увидеть перед собой гордеца с высоко поднятой головой и знаменами за спиной. Не глупца, сидящего на коленях перед вымазанным кровью и грязью крестьянином.  — Тебе не идет.  — Что? — словно очнувшись от морока, Ян тряхнул головой и поднял глаза.  — Сочувствие.  И это сочувствие оседало на языке ещё большей горечью. Индржих не чувствовал, что заслуживает его. Он не чувствовал, что заслуживает чего-то, кроме места у чужих ног. Свернуться, как проклятый при рождении, подле башмаков, пригреть раненый бок у камина и слизывать капли вина, падающие на пол с панских пальцев в пьяном веселье. Это ведь их предназначение — распивать вино, вести переговоры, мирно править и взяться за меч только в момент острой нужды. Так должно было быть.  Но руки Птачека не были мягкими. Мозоли, натертые часами стрельбы из лука. Шрамы, оставленные в бою за еще один час жизни в осажденном Сухдоле. Тонкая талия прекрасно знала, что такое голод, доводящий до безумия, а пальцы обхватывали рукоять меча увереннее, чем бокал с вином. Раньше Индржих приходил в ярость: люди гибнут, пока шляхта правит. Юные панычи едят досыта, пока дети умирают в грязных переулках, облитые навозом и искусанные блохами. Сейчас он не злился. Он благоговел.  Лежал на полу, пока Ян заботливо обхаживал раны. Он все-таки сморщил нос — от запаха, от вида, но упорно молчал и продолжал проходиться тряпицей по воспаленным краям. Индро не хотел признавать, что его клонило в сон под этими нежными неловкими касаниями. Только здесь было безопасно. Подле чужих ног. Веки смыкались сами — от долгой дороги, пыли и грязи, смердящих ран.  Здесь был дом. В этой маленькой комнатушке. Среди смрада, боли, непрочитанных книг. Рядом с верными мечами и настойками в сундуке. Но все это может сгореть в адском пламени, потому что песий нос всегда чует запах хозяина. И когда он отряхивается и следует за ним, весь мир вокруг перестает существовать.  Чтобы с утра робкая служанка, отворив дверь ключом, остановилась в проеме и замерла. Господь должен был покарать ее только за то, что она увидел, но Господь не заглядывает в эту комнату. Господь не увидит, как тихо сопит пан Ян, откинувшись на спинку кресла. И как глубоко и загнанно вздымается во сне грудь скалицкого пса, уложившего голову на панские колени. До конца жизни служанка запомнит то, что увидела тем утром. Запомнит два огромных шрама, свежую повязку, синяки и клеймо преступника на шее. Запомнит безмятежное лицо юного пана, на которое ещё не попали лучи рассвета. Больше всего она запомнит широкую кузнечную спину, так открыто и доверчиво обращенную к двери. И никогда не расскажет про белую панскую руку, которая так нежно гладит кудрявый загривок. Будто треплет любимого пса.