Southbound

      Одним сильным толчком в плечи я оказываюсь плотно прижата к стене. Колени трясутся, руки немеют. Нет, этого не может быть. Слеза одиноко скатывается по щеке, но не от страха — скорее от неверия в происходящее.       — Как ты нашел меня?       Йост нависает надо мной, пристально глядя в глаза. Обе его руки опираются на стены по бокам от меня, перекрывая все способы сбежать от него. Впрочем, за последние два месяца я должна была привыкнуть.       Я не замечаю, как между пальцев мужчины оказывается зажат небольшой клочок бумаги. Он медленно протягивает его мне.       — Ты оставила его, когда ушла.       Смятая и почти разорванная, бумага попадает ко мне в руки, и стоит только коснуться, как осознание приходит немедленно.       Это мой собственный просчет.       — Уезжай.       Одно слово, ответ на который я прекрасно знаю еще до того, как Йост произнесет его. Я прикусываю губу и выдыхаю. Это было бы слишком легко.       — Идиотка!       Сколько Альма уже кричит на меня? Полчаса? Час? Я едва обращаю внимание на её возмущения, полностью погруженная в свои собственные размышления. Работа, дом, дележка наследства, предстоящая поездка на сессию в Амстердам… Хотя до нее еще далеко. Может, перевестись в Париж? Деньги есть. А может, перепоступить на интересующую меня специальность? А что меня интересует? Меня интересует моя работа, путешествия, иногда одежда.       — Какой университет ты закончила? — я пытаюсь перевести тему. В конце концов, Альма же не просто так архитектор. Может быть, на этой почве она даже перестанет так долго и мерзко орать.       — Амалия? Ты вообще меня слушаешь?! — еще хуже, чем до этого. Произнося мое имя, женщина переходила на писк, от которого потом будет болеть голова. — Ты вообще понимаешь, что творишь?       Еще мне интересно, каким образом я могу выдворить своего бывшего из этого дома. Он, кстати, сидит здесь же, с деланно обиженным видом, развалившись в мягком кресле в другом конце комнаты.       Моя маленькая ночная «провокация» на него сработала. Хотя она была очень убедительной!       — Ты меня сдал? — склоняя голову вбок, так, чтобы посмотреть в глаза бесстыжему ублюдку, спрашиваю я.       — Нет, — не слишком уверенно отвечает он.       Йост не ожидал прямого обращения.       — Врешь, — спокойно произношу я. Альма на фоне лишь размахивает руками и открывает рот, как рыба на суше. — Ты бы тогда здесь не сидел.       — Зачем мне это делать? — мужчина подался вперед, поставил локти на колени.       — Потому что ты ебаная обиженка, — выплевываю слова я, срываясь с места. Я останавливаюсь вплотную к креслу, на котором он сидит, одним ударом сбиваю его руки с колен, неприятным голосом начинаю его передразнивать: — Моя бывшая не хочет со мной сходиться, поэтому я её преследую. О-о, интересно, почему она меня не хочет? Наверное, потому что я конченый мудак.       — Я этого не делал!       Резко он поднимается с кресла, стоит ко мне вплотную. В его глазах вовсе не ярость, скорее обида и немой вопрос.       — Ты правда так считаешь? Нет, я знаю, что в твоих глазах я моральный урод, — кричит Йост, размахивая руками. — Ты правда считаешь, что секс у меня под дверью с рандомным парнем заставит меня уехать?       Не думая, толкаю его обратно в кресло, наклоняюсь и со всей силы ударяю Йоста по лицу. В комнате застывает время, застываем все мы в предыхании. Я вижу, как из носа Йоста вытекает алая капля крови. Кулак неприятно дрожит. Второго удара не происходит — опомнившись первой, Альма заламывает обе мои руки. Боль заставляет меня закричать.       — Это была служанка! — верещит сестра.       Я замечаю, как женщина в форме, все время стоящая в углу, подбегает к Йосту. Его голова запрокинута, он тяжело дышит. Еще не остывшая от гнева, я рассматриваю прислугу: тонкий маленький рот, нос крючковатый и маленькие, глубоко посаженные глаза. Она обеспокоено кудахчет вокруг мужчины, в ее руках пачка салфеток.       — Она? — спрашиваю я, все еще зажатая Альмой.       Она молчит пару секунд, а затем выпускает меня. Я разминаю затекшие плечи и руки, выжидающе смотрю на сестру.       — Скажи спасибо, что это не дошло до Мадлен.       — О, ну давай, иди к ней, — смеюсь я, — расскажи о том, как я оттрахала ее водителя.       Альма понимала, что рассказать об этом – выстрел самой себе в ногу. Мадлен, свято верующая в классовое общество и мораль, выгнала бы меня из дома. А мой уход означал бы для Альмы – никакого наследства.       Окинув взглядом всех присутствующих еще раз, я пошла к выходу.       — Сука, — пробормотала сестра, когда я была у двери.       — Ты про себя? — оборачиваюсь я.       Ответа, как я и ожидала, не последовало. Больше эта черта характера моей сестры меня не удивляла.       — Пожалуйста, — неожиданно для нас обеих, жалобно произнес Йост, — прекратите.       — Заткнись, — быстро ответила я, — между прочим, мы из-за тебя ругаемся.       — Да, это же он трахался в коридоре, — саркастично подхватила Альма.       — Если бы он не приехал, я бы продолжила это делать у себя в комнате.       — Шлюха, — заключила Альма.       — По крайней мере, меня хотят.       — Хватит!       Мы с Альмой обе подпрыгнули от неожиданности. Кровь из носа артиста больше не шла. Прислуга, потупив взгляд, стояла в метре от него. Вид у Йоста был немного болезненный и очень заебанный, и я его прекрасно понимаю.       Альма разбудила меня в шесть утра, в мой законный выходной, чтобы сообщить о том, какая же я неблагодарная тварь. Что же, возможно, мне не стоило так поступать, однако факт свирепствования моей сестры невероятно грел душу. Потому в то утро я шла спать довольная собой, зная, что никакая выходка не заставит Альму сдать меня.       — Я сдам вас обеих, если вы не успокоитесь.       Заявление возмутило нас обеих.       — Я позвала тебя сюда совсем не для этого, — поджала губы Альма, — к тому же, я не сделала ничего предосудительного.       — Называть сестру шлюхой, по-твоему, не предосудительно? — парировал Йост.       Его ответ мне понравился, и я одобряюще покивала головой. Немного разочарованно, он повернулся к Альме, после чего произнес, уже обращая свой взгляд на меня: — Альма предложила мне прийти сюда, чтобы мы с тобой поговорили.       Не совсем понимая намерений сестры, я хлопаю глазами. В голове возникает множество теорий, для чего бы могло ей понадобиться мирить нас, и ни одна не была логичной. Было бы проще рассорить нас с Йостом и выгнать его к чертям, но, к сожалению, моего плана никто не разделял. Моя собственная сестра вместо того, чтобы прийти первой ко мне и поинтересоваться, хочу ли я говорить с незваным гостем, пошла к нему, договорилась с ним об этой «беседе», а перед этим еще и отчитала. Какая она мне после этого сестра?       — Разве нам есть о чем разговаривать? — холодно сказала я. — мне плевать на тебя.       — Настолько, что ты трахаешься у меня под дверью? — на его лице появляется ядовитая улыбка, — Амалия, я не верю.       До боли сжимаются челюсти, я смотрю на самодовольного бывшего и хочу вмазать ему еще раз, посильнее. Кулаки сжимаются, и ногти больно впиваются в кожу ладоней. Нет, это не просто желание ударить. Это жажда уничтожить.       Альма усмехнулась на слова парня. Неудивительно.       — Пошли вы. — выплевываю я.       Эти два слова дались мне с огромным, практически непосильным трудом. Как бы сильно ни хотелось замахнуться, после слов Йоста я понимала, что это бесполезно. Придется кричать в подушку от безысходности и пытаться найти другой, более хитрый и тонкий способ. Только злость застилала ум.       — Нам действительно не о чем разговаривать, если ты способна на такие низкие поступки, — произнес Йост.       — Тогда какого черта ты приехал сюда? — злость во мне закипала с новой силой, — хочешь унижать меня, как ты это делал летом?       — Н-нет… — растерянно отвечает Йост.       — Тогда зачем, объясни мне? Ну же, давай, — обе руки упираю в подлокотники кресла, в котором сидит Йост, — так любишь, что преследуешь, отбираешь у меня самых близких? Сначала была Джиа, теперь Мадлен? Гребаный паразит.       — Амалия, я не договорил, — с грустью и отчаяньем Йост тянет руки ко мне, объясняя.       Брезгливо я немного откидываю голову назад. — Нам не о чем говорить пока что. — тебе стоит для начала наладить отношения не со мной.       Он кивает в сторону моей сестры, и я оборачиваюсь на неё. Альма смотрит на нас в легком недоумении. Не думаю, что сейчас она разделяет мнение Йоста. Все наше общение всегда перерастает в поучения с её стороны и злобу с моей. Иногда складывалось впечатление, что она делала это специально — непроницательное лицо и мерзкая снисходительная улыбка вселяла в меня уверенность в своей догадке. Каждый день я желала не видеть её, и, скорее всего, она жаждала того же.       — Когда мне становится невыносимо, я знаю, что меня всегда поддержат мои брат и сестра.       — Не сравнивай Хелен и её, она — большим пальцем я указала на стоящую в стороне Альму, — и близко не дотягивает.       — Ну уж прости, что не подхожу под твои стандарты, — язвительно произнесла женщина, — такой сестры, как ты, никому не пожелаешь.       — Конечно, — Конечно, — наконец я оторвалась от кресла и повернулась к сестре, — если бы я не объявилась, все деньги семьи достались бы тебе. Неудивительно, что ты не рада моему присутствию.       За спиной послышался тяжелый вздох Йоста.       — Мы закончили? — задаю риторический вопрос обоим. Находиться здесь стало невыносимо еще полчаса назад.       Не понимаю, почему терплю их обоих. Всё чаще я чувствую здесь себя лишней. С каждым разом это ощущение становится всё более тяжелым, таким, что хочется кричать от обиды. Всё чаще посещала мысль, что я никогда и нигде не буду своей, никогда не избавлюсь от ощущения своей невписываемости в любое общество. Стоит только оказаться среди новых людей, совсем ненадолго, как тут же щемящее чувство подступало к горлу, образуя болезненный ком в горле.       Давно стало ясно, что проще не подпускать людей. И я всеми силами защищала свое одиночество, потому что оно — единственно понятная мне форма существования. Ты окружен знакомыми, коллегами, может быть, появляется пара приятелей. Не более и не ближе.       — Никому из вас не станет хуже, если вы перестанете вести себя как суки по отношению друг к другу, — убеждал Йост.       — Послушай, это не твоё дело! — Твердо сказала Альма. Судя по всему, её совершенно не устраивало то, во что превратился этот разговор. И её можно понять. Первой к двери прошла она, а обернувшись напоследок, бросила: — Моя сестра не нужна мне так же, как и я ей.       Это был первый раз, когда я полностью была согласна со своей сестрой, только после хлопка двери, что-то внутри меня непроизвольно сжалось. Вздохнув, я также направилась к выходу из комнаты. Спать больше не хотелось.       В паре шагов от меня следом вышел Йост. Я предпочла игнорировать его присутствие и, не оборачиваясь, шла к себе. Но довольно бодрый и спокойный, несмотря на проявленное к нему насилие и оскорбления с моей стороны, он нагнал меня и теперь шел рядом со мной.       — Какие планы на сегодня? — произнес он, будто не было никакого неприятного разговора пару минут назад.       Молчу, ускоряя шаг. Скорее добраться до комнаты и запереться на оставшиеся пару часов до завтрака, где придется делать вид, что никакой ссоры между нами троими не было — бабушка будет рассержена, если узнает, а достанется больше всех мне. Утверждать, что я не виновата, глупо, но никому нет дела, что последняя неделя превратила мою жизнь в кошмар. Как загнанный в ловушку зверь, я не могу рассуждать здраво и правильно, и в попытках выбраться, загоняю себя ещё сильней.       Йост тоже ускоряется, в какой-то момент хватает меня за руку.       — Я не пытаюсь отобрать любимых тебе людей, — с грустью произнес он, — с грустью произнес он, — я хочу быть среди них. По-настоящему.       С тяжелым выдохом вырываюсь.       — У меня были прекрасные отношения с бабушкой, пока ты не приехал. Теперь она меня практически не замечает, предпочитает тебя собственной внучке. С Альмой все было изначально не лучшим образом, но по крайней мере не доходило до таких ссор. И Джия…       Было больно вспоминать о подруге. Я ненавидела себя за предательство единственного друга и, закономерно, ненавидела из-за этого Йоста еще сильнее.       Закрываю лицо ладонями, качаю головой.       — Почему ты просто не можешь уехать? — бормочу я.       — Я уже говорил почему.       Чувствую, как Йост подходит вплотную, тепло его тела и запах. Стоя посреди пустого коридора, он неловко касается моей руки чуть выше локтя, и когда он понимает, что я не реагирую, касание становится настойчивее. Пальцами он скользит по спине, вторая рука касается моего тела. Его близость настолько же тягостна, насколько приятна.       — Я не люблю тебя. — шепчу ему я, утыкаясь в плечо.       — Не верю.       Стоило огромных усилий оттолкнуть его, дойти до комнаты с каменным лицом, запереться, сделать пять шагов до двери в ванную, запереть и ее. Только в момент, когда я осела на холодную плитку в самом дальнем конце комнаты, я дала волю всей той боли, которую испытывала.       Да, мне действительно важно признание моей семьи. Да, я очень люблю человека, который делает мою жизнь хуже, только присутствуя в ней. Да, мне больно от слов моей сестры, хотя я говорила ей вещи и хуже. Да, я ненавижу себя за свои поступки.       С каждым признанием боль становилась острее, а всхлипы громче. В то утро я пролежала на полу в ванной несколько часов и не понимала, как моя жизнь могла превратиться в огромный запутанный клубок, состоящий только из проблем. И это при том, что все было намного лучше, чем раньше. Я не нуждалась ни в чем, кроме…       Было страшно подойти к бабушке и сказать, что мне хочется общаться с ней больше. Почти все время, кроме самого первого дня здесь, она была холодной и отстраненной. Взаимодействие ее и Альмы было таким, словно они две давние знакомые, а не бабушка и внучка, и в каком-то плане их общение сковывало мое желание хоть как-то проявляться.       И мои родители, и Альма, и Мадлен были абсолютно одинаковыми лишь в одном: отчужденность. Мы все были друг другу чужими, разговоры дежурными, на одни и те же темы. Вся жизнь здесь казалась одним сплошным светским приемом, в котором любой неправильный вздох расценивался как непростительное оскорбление. Только за плотно закрытыми дверями, в полумраке ты мог быть собой, и то, если никто не увидит. Жизнь в красивой золотой холодной клетке была хороша, пока все мои убеждения не рухнули и желание почувствовать себя частью семьи не взяло верх.       С появлением Йоста здесь практически ничего не поменялось, кроме бабушки. Смех, разговоры и шутки, которых я никогда не слышала от нее. Она вела себя совершенно по-другому в его присутствии — не холодная, не замкнутая, не заносчивая. Она была ожившей. Приезд внучек не воодушевлял ее так сильно, как это сделал приезд совершенно незнакомого парня. За каждым завтраком я исподлобья наблюдала за реакцией Альмы — ее не было. И я повторяла, делая вид, что мне также все равно на внимание родного человека. Однако каждый раз задавалась немым вопросом. Обижалась.       — Тебе не стоит столько пить на ночь, дорогая. Ты ужасно опухла от воды…       Мадлен, как и каждое утро, сидела во главе стола. Альма и Йост уже были здесь и сидели по разные стороны от нее. Все трое смотрели на меня. Опустив голову, я шла к месту рядом со своей сестрой.       Перед тем как оказаться здесь, на маленькой утренней пытке, я тщательно пыталась скрыть последствия двухчасовой истерики: несколько раз умывалась ледяной водой, подкрасила искусанные до крови губы и попыталась скрыть красноту, какая бывает, когда много плачешь.       Я покивала головой, глядя в пустую тарелку перед собой, превозмогая очередной порыв заплакать. В эту же секунду рядом со мной на столе оказался высокий стакан холодного апельсинового сока. Еще одним коротким кивком я поблагодарила того, кто это сделал.       За спиной бабушки, как и в любое другое утро, стоял Пьер. Только сегодня, на мгновение встретившись взглядами с голубыми выцветшими глазами, я заметила на его лице тень беспокойства, которая быстро исчезла.       — Бабушка, — неожиданно для самой себя, я прервала их с Йостом болтовню. Глаза женщины сузились, стали хищными и внимательными, — ты помнишь о наших планах на сегодня?       В помещении вдруг стало так тихо и некомфортно, что хотелось провалиться под землю прямо здесь. Бабушка намеренно молчала, не мигая прожигала меня взглядом. Ощущалось напряжение, но я не понимала почему. Лязг вилок прекратился, Йост и Альма застыли, казалось, что все перестали дышать.       — Конечно помню, — спокойно произнесла бабушка, протягивая руку к бокалу с вином, — сегодня я провожу занятия в академии. Анри тебя привезет ко мне, и мы поедем вместе.       — Кто такой Анри? — настороженно спросила я.       — Новый водитель. С этого дня Поль больше не работает здесь.       Я нервно сглотнула. Сердце забилось чуть быстрее. Обстановка становилась еще более гнетущей, и теперь складывалось впечатление, что замерло само время. Никто не смел шевелиться. Свое напряжение я уже выдала, да и кто бы не выдал, когда на тебя смотрят не глаза, а два круглых дула, которые в любой момент могут выстрелить. И сейчас я находилась под прицелом.       Неужели знает?       — Могу я узнать причину? — спрятав остатки эмоций, я попыталась сделать самое невозмутимое лицо.       Женщина намеренно долго молчала, и теперь я прекрасно понимала это. Это напряжение было пыткой для всех.       — Причина известна всем, кто присутствует за столом.       Все мое нутро приходило в ярость, смешанную со страхом. Знает, она все знает, глупо было надеяться, что кто-то не донесет. Это же ее дом. Бабушка продолжала прожигать меня глазами, она намеренно ждала, пока я не сломаюсь.       — Его неспособность соблюдать субординацию стала ключевым фактором, — заключила Мадлен.       — Это мудрое решение. Думаю, новый водитель не допустит подобных ошибок, — на автомате сказала я, приподняв уголки губ.       Из последних сил я старалась держать зрительный контакт. Покажу, что напугана и пристыжена — значит, признаю свою вину. И пути назад уже не будет.       — Не сомневаюсь, — в ответе бабушки присутствовали нотки ехидства, которое она никогда не позволяла использовать себе в открытую.       Еще какое-то время все молчали. Я чувствовала, как капельки пота стекали по спине под широкой майкой. Страшно представить, что будет теперь, и из одной тревоги я плавно погружалась в новую. Аппетит пропал.       — Не знал, что вы работаете и по субботам.       Йост нарушил молчание своим идиотским замечанием. Однако именно оно заставило Мадлен наконец прекратить смотреть на меня, и я незаметно смогла выдохнуть. Но благодарность Йосту длилась меньше секунды — я тут же посмотрела на него. Он вполне мог быть тем, кто все рассказал. Конечно, утром он и не подал виду, что ему больно от событий прошлой ночи, а потом пошел и устранил «конкурента». Точно он.       Я перевела взгляд на Альму. Это могла быть и она, просто чтобы насолить. Это, конечно, повлияет на отношение Мадлен ко мне, а Мадлен поменяет отношение душеприказчика деда. Ну конечно. Тогда Альма заберет себе все то, что ей вздумается, и никто не вспомнит про «мирное» решение. Точно, это она.       Я бегло глянула на слуг. У Пьера точно есть глаза и уши. Это мог быть он, потому что это его работа — докладывать о происходящем в доме. Бесчувственный, он мог даже не задумываться о последствиях для меня. Это он.       В столовую с серебряным подносом в руках зашла служанка, та, которая была при утреннем разговоре. Она выглядела так, будто точно могла сдать. Она выглядит как человек, который мог это сделать просто так.              Резко я отодвигаюсь от стола. Скрип стула по паркету отвлекает от разговора Мадлен, Альму и Йоста.       — Не голодна, — объясняю я, вставая с места.       — Твой аппетит вызывает восхищение. Ты заметно похудела. И тебе идет, — холодно произносит Мадлен.       Первый комплимент от бабушки. Знала бы она правду… Я криво улыбаюсь, после чего иду к выходу из столовой. Когда я оказываюсь рядом со служанкой, то замечаю на подносе три тарелочки с пирожными. Три, не четыре. Я чуть поворачиваю стопу в сторону, прямо перед ногами женщины. И когда она делает следующий шаг, я незаметно сбиваю ее с ног. С грохотом поднос переворачивается, а женщина с испуганным воплем падает на пол. Вздохи разносятся по всей комнате. Я, будучи ближе всех к ней, быстро разворачиваюсь, сменяя злорадство на своем лице гримасой печали и сострадания, склоняюсь перед женщиной и протягиваю руку.       — Вы в порядке? Какая нелепость…

***

      Из-за резной двери доносятся звуки рояля. Кажется, из оперы Кармен. Вперемешку с одним и тем же отрывком музыки слышатся строгие замечания бабушки. Из раза в раз, сбивая ноги в кровь, молодые парни и девушки оттачивали свои движения до идеала. Каждый из них мечтал о сцене, о главных ролях, о славе. И был готов положить на это свою жизнь. Там, за дверью, находились самые способные и изворотливые, хитрые и талантливые.       Сидя в коридоре на полу и запрокинув голову, я рассматривала до безобразия роскошное убранство здания. Лепнина, фрески, золото. И как только люди не сходят с ума здесь? Грохот за дверью — элемент не удался. Представляя в голове, как юноша или девушка падают в нелепой одежде на пол, я чуть не расхохоталась. Несчастные и глупые, не то что я. В моей руке была шоколадка, которую я поедала с огромным удовольствием, даже не отрывая дольки, просто кусая. Вообще, меня из-за этого бабушка и выгнала — изголодавшие студенты концентрировались на сладком лакомстве, а не на очередном элементе. Ну и ладно, не особо-то и хотелось.       Изредка по коридорам проходили люди — уже состоявшиеся оперные певцы и музыканты, дирижеры, декораторы, постановщики, балетмейстеры. Кто-то презрительно кривился при виде меня, кто-то подходил и спрашивал, какого черта я здесь забыла; были и те, кто без всяких объяснений понимал, кто я. Слыша в очередной раз быстрые шаги по ступенькам, я гадала, кто появится на этот раз и какая реакция будет. Однако, изумленная я не предугадала этого гостя, хотя могла бы.       — А ты что здесь забыл? — с наездом спросила я.       Йост, точно так же поглощенный разглядыванием лепнины, не сразу заметил меня. С полуоткрытым ртом он запрокинул голову вверх. На нем была черная кофта с капюшоном и джинсы, которые, о боже, в кои-то веки не спадали с него. Облизнув нижнюю губу, он поправил очки. Чуть не упав, не заметив последнюю ступеньку, он все же забрался на этаж и теперь не рассматривал потолок.       — А ты? — он встал передо мной, скрестив руки на груди, с улыбкой.       — Не твое дело, — пережевывая шоколад, отвечала я.       — Мадлен там? — Йост указал на дверь, у которой я сидела.       — Угадай, — закатила глаза я.       — Не знаешь, сколько еще будет длиться занятие?       Цокнув, я посмотрела на экран телефона.       — Полчаса, если она не задержит ребят.       — Понял.       Бесцеремонно он опустился на пол, почти вплотную придвинулся ко мне. Так бы мы и просидели молча все эти полчаса, если бы у меня не закончилась шоколадка. С тяжелым вздохом я свернула упаковку в руках и сунула ее в карман сумки и, подтянув к себе колени, опустила на них голову.       — Будешь? — я озадаченно повернулась на его голос и увидела у него в руках такую же обертку сладости, только целую, и доброжелательное лицо бывшего.       — Сам ешь, — проворчала я, не отрывая подбородка от коленей. — Предатель.       — Не понимаю, о чем ты, — задумчиво произнёс Йост, открывая упаковку.       — Не понимаю, о чём ты, — передразнила я его, — ещё наглости хватает делать вид, что ты не при чём.       — Я действительно не понимаю, — он склонил голову, заглядывая ко мне в лицо, — может, объяснишь?       — Может, заткнёшься?       Помимо тишины и музыки за дверью слышался шорох обертки в его руках и мягкий ритм, который Йост отбивал ногой по мраморному полу. Он шёл вразрез классической мелодии и сбивал ритм прыжков, слышимых из-за стены. К ритму привязывалось бессвязное бормотание, в котором не было ни одного внятного слова. Этот мотив был смутно знаком… и прилипчив.       — Ты можешь прекратить?       Тыльной стороной ладони я легонько ударила его по коленке. Йост же, с фальшивым возвышением на лице, выдал:       — Амалия, — протянул он, — тебе не кажется, что ты излишне агрессивна?       — Рядом с тобой даже шаолиньский монах взбесится. Ты как, — я искала подходящее слово, достаточно понятное, чтобы описать те чувства, которые я испытывала рядом с мужчиной, — как заноза в пятке. Не уйти, потому что больно, и не вытащить, потому что глубоко.       — А потом конечность начинает гнить, — продолжил он.       — Фу.       — Ты сама провела такую аналогию. Я тебя понял.       В момент, как мужчина поднялся с пола, дверь распахнулась, и с десяток прехорошеньких молодых парней и девушек выпорхнули из просторного зала. Занятие окончено. Молодые люди с интересом рассматривали светловолосого мужчину перед ними. Только сейчас я задумалась: как его вообще сюда впустили?       С уверенной, свойственной Йосту улыбкой он аккуратно миновал будущих танцоров и направился прямиком в зал, откуда только что вышли все. Кроме Мадлен.       Я поспешила войти следом за ним, расталкивая глупых малолетних учеников бабушки. Всё произошедшее заняло минуту, может две, но я уже опоздала. Бабушка явно была рада увидеть Йоста, хотя они говорили всего пару часов назад. Йост, разыгрывая из себя друга Мадлен, вёл её под руку к выходу, они о чём-то перешёптывались и смеялись.       — Бабушка! — я подошла к ним.       — Мадлен, — аккуратно поправила меня женщина, уходя, взглядом мне за спину.       Я обернулась. Свора малолеток в пачках столпилась у дверного проёма, явно заинтересованная в происходящем. Ещё бы. Парочка выглядела крайне комично — статная немолодая женщина под руку с каким-то неотёсанным парнем. Будь я на месте одной из этих девиц, смеялась бы в голос. Только вот…       — Ты куда? — спросила я у бабушки, игнорируя всех остальных.       — Мы с Йостом договорились пообедать вместе, — безмятежно произнесла бабушка, после чего вытянула губы в тонкую полоску.       — Но у нас были другие планы, — напомнила я, — ещё утром…       — Планы меняются, дорогая, — Мадлен плавно приблизилась ко мне вплотную и произнесла так тихо, чтобы могла услышать только я, — из‑за твоей выходки служанка сломала руку. И это только из того, что я могу озвучить вслух.       — Я не при чём!       — Не ври мне, — качнула головой Мадлен, всё так же тихо продолжая, — проводить с тобой время не желаю. Мало ли что ты ещё выкинешь.       Ладонью она похлопала меня по плечу, пока я стояла в полной растерянности, переваривая сказанное ею.       — Твоё присутствие, твои действия. Ты сама, — тонкий длинный палец упирался в грудную клетку, — тянешь меня назад.       Я часто моргала, смотрела на Йоста — ноль эмоций на его лице. Он смотрел куда‑то сквозь, будто меня больше не было. На секунду уголок его губ чуть приподнялся, однако Мадлен потянула его, и они пошли к выходу, оставляя меня одну посреди пустого помещения.       — Ах, совсем забыла! — уже оборачиваясь, громко и показушно воскликнула Мадлен, — я отпустила своего водителя. Амалия, дорогая, не отвезёшь нас?       Сглотнув неприятный ком в горле, я улыбнулась и подошла ближе.       — Попроси Йоста. Он наверняка отвезёт тебя только вперёд.

***

      В большой хозяйской кухне была одна маленькая странность: между шкафчиком и холодильником оставалось пустое пространство, при этом столешница над этим пространством плотно прилегала к большому серебристому устройству и даже оставила пару царапин.       Я не строила догадок по этому поводу. Да и зачем, если здесь можно спрятаться от всех, а высунув руку, открыть морозильную камеру и вытащить ведёрко клубничного мороженого…       Спина плотно прилегала к дальней стене, руки обнимали колени. Передо мной уже расплывшееся и оттого невкусное мороженое. Ложка лежала рядом на полу, однако сил ею воспользоваться у меня не было. Слёзы сами по себе скатывались по щекам, никаких всхлипов или вскриков или воплей, как это было утром.       Я изредка видела и слышала, что кто-то ходит по кухне, говорит о чём-то своём. Никто не вспоминал и не искал, но это наверняка потому, что никто не ожидал увидеть меня именно здесь. Я не прислушивалась к разговорам, они были лишь фоновым шумом к словам, прокручиваемым у меня в голове.       Так, я совершенно не заметила, что уже какое-то время я смотрю не на шкафы у противоположной стены, а на ноги в брюках. Когда я осознала это, то в удивлении оттянула голову назад, ударяясь затылком об стену. В надежде, что человек ничего не заметит, я вжалась в стену посильнее.       — Вы прятались здесь же, будучи совсем малышкой.       Глаза широко распахнулись от удивления. Голос Пьера звучал так обыденно, будто он только и делает, что находит жительниц этого дома в самых неожиданных местах! Он опирался одной рукой на столешницу, и насколько это возможно в его возрасте, наклонился, и мы встретились взглядами. Старик не выражал ровно никаких эмоций, а вот мне было ужасно неловко, и я отвела глаза в сторону, ощущая, как горят щёки.       — Вылезайте.       Громко вздохнув, я уложила голову на колени.       — Нет, хочу побыть одна.       — Вы выбрали не самое подходящее место. Здесь постоянно кто-нибудь ходит.       Мужчина тяжело разогнулся, и теперь я могла видеть только его ноги, и как он уходил в противоположную от меня сторону.       — До вас никто меня не замечал.       — Это моя работа, — рассуждал он, гремя шкафчиками, — замечать. Не хотите кофе?       Банка с зёрнами гулко приземлилась на столешницу у противоположной стены, раздался щелчок, после которого захотелось вдохнуть глубже. Аромат разносился по кухне.       — Нет, точно не кофе, — вздохнула я.       — Может, я могу предложить что-то другое?       — Не знаю, — пожала плечами я, но Пьер, конечно, не увидел этого, — мне ничего не хочется.       Ноги снова приближались к моему убежищу, медленно и спокойно, однако прошли мимо, к холодильнику.       — Все чего-то хотят.       — Вещи, которых я хочу, недостижимы.       — Нет ничего невозможного, — парировал Пьер, — есть только маловероятное.       Я не нашла что ему ответить на это. Наладить отношения с бабушкой заново мне представлялось теперь чем-то невозможным. Выгнать Йоста из дома не удавалось — чем агрессивнее мои попытки, тем сильнее он приживается здесь. Всё сильнее проступает моя отчуждённость.       — Мадемуазель, пощадите колени старика, — спустя некоторое время молчания произнёс Пьер, — банка с сахаром слишком высоко. Не могли бы вы…       Сначала я хотела предложить ему позвать кого-то из персонала. Потом подумала, что с просьбой “пощадить колени” это никак не сходится — пожилому мужчине пришлось бы идти за помощью, и неизвестно, будет ли кто-то поблизости. К тому же я чувствовала некоторый стыд за служанку со сломанной рукой, и покалечить кого-то ещё мне точно не хотелось. Нехотя, я вытянула руки вперёд и вжала голову в плечи, чтобы снова не удариться, аккуратно отодвинула расстаявшее мороженое и на четвереньках выползла из укрытия. Пьер стоял рядом, подавая мне руку, однако этот жест я проигнорировала и поднялась на ноги сама.       — В каком ящике?       Мужчина указал на шкафчик в противоположном конце кухни. Встав на цыпочки и распахнув дверцу, я действительно увидела сахар на самой высокой полке, и даже мне, чтобы вытащить его, пришлось встать на цыпочки. Кончиками пальца, едва не выпустив из рук, я всё-таки спустила сахарницу, протянула её старику.       — Благодарю, — мужчина склонил голову, — но, пожалуй, выпью кофе без сахара.       Ещё какое-то время мне понадобилось, чтобы понять, что это был всего лишь предлог, чтобы по какой-то неведомой мне причине вытащить меня наружу.       — Пьер! — воскликнула я.       — Да, мадемуазель?       — Вы мне соврали!       — Виноват.       Всё же мужчина забрал злосчастную сахарницу у меня из рук, прошёл с ней несколько шагов к столешнице, где стояла пачка молока и банка кофе, после чего подошёл к ещё одному шкафчику и вытащил оттуда ещё одну банку с неизвестным мне содержимым.       — Окажите ещё одну услугу, составьте старику компанию, — наконец произнёс он, ладонью указывая на круглый стол, — присаживайтесь.       — Пьер, у меня совершенно нет настроения…       — Я не заставляю вас развлекать меня. Фактическая хозяйка дома не должна прятаться в пыльном углу за холодильником. Сядьте.       Последнее слово прозвучало уже в более твёрдом, приказном тоне. Опустив голову, я проплелась к столу, со скрежетом отодвинула резной деревянный стул и села так, чтобы видеть Пьера. Сразу же положив руки на стол, я опустила на них голову и без особого интереса стала наблюдать за мужчиной.       — Вы же знаете, что у вас за спиной есть кофемашина?       — Предпочитаю по старинке, — произнёс Пьер, ставя кофейную турку на плиту, — а вам я сварю какао.       — Давайте я позову кого-нибудь…       — Считаете, не справлюсь? — он приподнял седую бровь, а я пожала плечами, — вскипятить молоко у меня точно получится.       Я смотрела на чёткие и медленные движения пожилого мужчины. Со стороны его действия выглядели выученными, ни одного лишнего шага или поворота в них не было. По помещению расползался, становился ещё ярче аромат кофе, тихо шипело на плите молоко. В доме тепло и сухо, и в то мгновение я почувствовала приятное тепло, пробегающее по коже, словно кто-то накинул на плечи тёплый плед. По подоконнику стучали редкие капли дождя. На душе мерзко от самой себя, и, ощущая уют момента, я никак не могла им насладиться. Мысль, что я этого не заслуживаю, давно поселилась в моём сознании, а сегодня ещё и получила этому реальные подтверждения.       — Я собираюсь уезжать.       Не знаю, зачем произнесла вслух. Прикусив губу, я подняла глаза на Пьера. Тот даже не дёрнулся, всыпая ещё одну ложку какао в небольшую кастрюлю.       — Куда направитесь?       — Ещё не знаю.       — Октябрь — прекрасное время для Кипра. Лететь недалеко, и там у вашей семьи есть домик на побережье.       — Нет, вы не поняли. Я уезжаю не на отдых.       Повисло тяжёлое молчание. Газ на двух конфорках выключен, мужчина разливает горячие напитки по кружкам. Не маленьким фарфоровым чашечкам, а по настоящим, большим кружкам. Я слабо улыбнулась этой маленькой детали. Тем временем Пьер с двумя напитками аккуратно подошёл к столу, поставил обе на белую скатерть, пододвинул ближе ко мне кружку с дурацкой надписью, себе же забрал с изображением супергероя. Он опустился на стул рядом со мной, и это было довольно нетипично с его стороны: когда я завтракала здесь, прячась от бабушки и сестры, он недовольно качал головой и садился с противоположного края стола. Но в такие дни мне было куда менее тревожно, чем сейчас.       — Когда вы навестите нас снова?       Я поджала губы, не в силах ни соврать, ни ответить честно. Мои ногти стучали по кружке, я рассматривала напиток в ней, не желая поднимать голову, пересекаться взглядами с Пьером. Я чувствовала, как он смотрит.       — Наверняка причина слишком веская, — не дожидаясь ответа, сказал Пьер с невозмутимым лицом, — раз вы готовы уехать навсегда из дома, в котором вас ждали всю вашу жизнь.       Я недоверчиво подняла голову.       — Больше никто ждать не будет, — вздохнула я, — и скучать.       — Вы читаете мысли людей?       — Н-нет, — я нахмурила брови.       — Тогда не стоит утверждать, — мужчина чуть склонил голову. — Вы не знаете, что в головах у людей.       Нижняя губа непроизвольно дёрнулась. Мои ладони проскользили по шее, закрывали лицо от стыда, вызванного воспоминаниями за последние сутки. Я закачала головой в стороны. Что мной двигало всё это время? Пространство дома давило на меня, тревога заставляла тяжело задышать, а мысли приводили в отчаянье, загоняли в ловушку. Страх болезненно сдавливал шею, а слёзы стремились хлынуть с новой силой.       — Бабушка ненавидит меня, — подавленным голосом тихо ответила я. — Я снова всё испортила.       Пожилой мужчина молчал. Тишина прерывалась моими тихими всхлипами, и этот момент ощущался ещё хуже, тяжелее. Потому что последнее, чего я хотела, — распустить слёзы перед самым приближённым к бабушке человеком. Это точно не сделает меня лучше в её глазах.       — Так происходит каждый раз, где бы я ни оказалась. И я не говорю, что это совпадение или что это не моя вина. Мои поступки отвратительны мне самой, но я не прекращаю поступать так. Лучше мне уехать, — слова лились непрерывным бессвязным потоком, половина вряд ли была разборчива. Я постоянно шмыгала носом и пальцами растирала слёзы по лицу, продолжая: — Мы должны были поехать сегодня на могилу к дедушке. В последний момент бабушка предпочла мне моего бывшего, уехала с ним. И я не виню её, потому что сделала столько ужасных вещей всего за пару часов. Но от понимания того, что я плохой человек, ничего не меняется. И мне всё равно больно, потому что единственный родной человек отворачивается от меня. Я не вписываюсь в эту семью. В этот красивый дом, в мир, в котором живёт Мадлен. Лучше будет просто уехать.       В ответ на свою “исповедь” я ожидала услышать что угодно: поучения, недовольство, просто молчание или тонкий, как кончик ножа, сарказм, отточенный годами служения в доме. Но никак не смешок. Реакция мужчины заставила моё тело прекратить сотрясаться в рыданиях и, не отрывая ладоней от лица, поднять голову и раздвинуть указательный и средний пальцы, дабы увидеть посмеивающегося Пьера. Смех был беззлобным, а эмоции на его лице не казались надменными. В них не было высокомерности, свойственной взрослым, “прожившим жизнь” людям, которые выдавали свой не всегда полезный жизненный опыт за мудрость. Когда Пьер заметил мой взгляд, то, едва сдерживая смех, полез в нагрудный карман своего пиджака, вытащил из него идеально белый шёлковый платок, протянул его мне.       — Прошу прощения, мадемуазель, не берите на свой счёт, — он быстро пришёл в себя, и лицо вновь было непроницательно доброжелательным.       — Я и не собиралась, — всхлипнув, ответила я и приняла кусок ткани и, опустив голову так, чтобы он не увидел моего раскрасневшегося лица, стала вытирать слёзы. — Вряд ли перед вами часто происходят подобные сцены.       — Вы правы. Это второй раз за всё время моей службы. Вас опередила мадам Ребель. Лет так на пятьдесят.       Раскрыв рот и абсолютно позабыв о своём виде, я уставилась на мужчину. Представить себе бабушку, закатывающую истерику перед персоналом дома. Невозможно такое представить, даже если очень сильно постараться.       — Простите, Пьер, но я вам не верю. Если это попытка успокоить меня, то она весьма неудачна.       — Вы почти слово в слово повторили её слова.       — Бабушка — это образец эмоциональной стабильности, элегантности, сдержанности в конце концов! Она последняя, кто стал бы вести себя так опрометчиво.       — Это потому, что вы знаете её такой. Зрелой, мудрой и немного отстранённой. Мы же познакомились, когда ей едва исполнилось девятнадцать лет. Я только пришёл на работу, а ваша бабушка только-только стала женой месье Ребеля, — мужчина сделал глоток остывшего кофе. Я чуть наклонилась вперёд в ожидании продолжения рассказа. — Родители вашего деда очень холодно восприняли брак своего единственного сына с балериной неизвестного происхождения. И хотя мадам Ребель была к тому моменту примой, что является огромным исключением, они желали видеть в жёнах совсем не её. Даже невесту нашли. Трудно переоценить, как плохо относились к ней здесь.       – И она хотела сбежать?       Мужчина кивнул.       — Однажды я нашёл её в слезах, в этой самой комнате. Конечно, она изо всех сил пыталась держать лицо, когда я вошёл.       — Вы уговорили её остаться? — подперев ладонью подбородок, спросила я.       — Это не в моих компетенциях, — спокойно ответил Пьер, — однако я хороший слушатель.       Я выдохнула. И хотя на душе оставались те же скверные чувства, думалось о них куда меньше. Мужчина был не только хорошим слушателем. И он это знал.       — Так вот, мадемуазель Амалия, к чему это я говорю, — он сделал то, чего не позволял себе никогда, и помимо произнесённого вслух моего имени, старик уложил локти на стол, — в отличие от вашей бабушки, вам не нужно вписываться. Вы уже принадлежите этому миру, вне зависимости от вашего поведения. И после всего, что вы услышали, прошу вас, не подвергайте сомнению любовь ваших близких.       — Бабушка злится на меня?       — Вполне вероятно.       На пару секунд я замолчала, прикусила губу и задумчиво отвела взгляд. Быть может, бежать мне действительно больше не нужно – слова Пьера вселяли некоторую надежду. Но мало не бежать от проблем, их ещё и решать нужно. Причём достойно.       — Как мне вернуть расположение Мадлен?       — Вы хотите услышать моё мнение?       Я часто закивала головой. Мужчина нахмурился.       — Дайте ей остыть. Этого достаточно для начала. К тому же, позвольте отметить, что вы упускаете из виду ещё одного близкого человека, с которым тоже следует наладить отношения.       — Не-е-ет, — закатила глаза я, — мириться с Альмой я точно не пойду.       — Если не хотите показать мадам Ребель, что вы способны решать конфликты, то, конечно, не нужно. Однако это самый быстрый и действенный способ.       — Может и так. Но Альма — педантка и предательница. Это ей нужно извиняться передо мной.       Пьер тяжело вздохнул и отвёл взгляд на пустую кружку перед собой. Указательным пальцем он провёл по керамическому ободку, затем посмотрел на противоположную стену и снова на меня.       — Это моя четвёртая кружка кофе за день, — мужчина сохранял спокойствие, хотя это давалось ему с трудом. — Меня подняли среди ночи и сообщили о неприятном инциденте, произошедшем, когда все разошлись спать.       Вдруг я ощутила, как горят мои уши.       — Дело было в том, что уже бывший водитель, Поль, вёл себя крайне нагло и смело, — выцветшие голубые глаза смотрели с укором, — если бы не дипломатичность мадемуазель Альмы, мадам была бы куда более рассержена сегодня.       — Ч-что именно сделал Поль? — прекрасно осознавая глупость своего вопроса, спросила я.       — Вы не знаете? — казалось, мужчина видел меня насквозь, знал, почему я спрашиваю, однако продолжал играть в эту игру. С замиранием сердца я ожидала, как он, в свойственной ему манере, глядя прямо мне в глаза, перескажет события прошлой ночи, участницей которых была я. — Об этом говорит вся прислуга.       — Я не слушаю их перешептываний, — отстранённо ответила я.       — Тогда я вам расскажу, — он учтиво склонил голову, и сердце в моей груди замерло. — Дело в том, что Поль непристойно отзывался о вас. Оскорблял в присутствии ещё одной горничной.       — Причём здесь Альма?       — Горничная почему-то решила пойти к ней, а не напрямую к мадам Ребель. Бедняжка, видимо, испугалась, что ей не поверят…       Первая же мысль: рассказ — полная чушь. Сказать этого вслух я не могла, потому что правда об увольнении Поля куда хуже, лично для меня. К тому же Пьер — глаза и уши дома, вряд ли он не знает настоящих обстоятельств. Тогда, если он знает правду, то почему не говорит напрямую? Конечно, сказать всё как есть, он не может, но есть и другие методы. Что, если это и был один из них?       — Мадам Ребель не была рада замене своего водителя. Вам, видимо, она тоже не по нраву.       — Мне без разницы, кто будет возить Мадлен.       — И правильно. Впредь не забывайте об этом. Как и о том, что мадемуазель Альма скрыла вашу опрометчивость.

      Удар сердца. Они знают. Знают все. Кроме Мадлен.       – Позвольте заметить, — произнёс он, дожидаясь моего согласия. Я кивнула, сведя брови к переносице, — вы сильно недооцениваете отношение мадам Ребель к вам.       — Что вы имеете в виду? — настороженно спросила я.       — Ей нравится месье Кляйн. Скажу прямо: её молчаливое согласие получено.       Слишком много потрясений для одного разговора. Секреты, шифры, согласие. Какое ещё, к чёрту, согласие?!       — Хотите сказать, что интерес Мадлен к Йосту — проявление любви ко мне?       — В какой-то степени да.       — Её ждёт разочарование, — отрезала я. В ходе этого разговора выяснилось достаточно, чтобы наметить дальнейшие действия. Если я услышу хоть одно слово, касающееся Йоста, — взорвусь.       Ненавижу его. Никогда не пойму этот интерес бабушки к нему, даже если утверждение Пьера правдиво, всё равно не пойму.       — Будь у меня любимая внучка, я бы проводила время с ней, а не с её бывшим парнем.       — Только если вы не будете бояться её. Если будете знать её достаточно и не переживать, что момент, когда следовало сблизиться, упущен. Если не будете винить себя за то, что вовремя не забрали свою любимую маленькую внучку у её неадекватных родителей.       Вот оно что. Грудную клетку сдавило от слов старика. Оказывается, ни Альма, ни Мадлен не пытаются испортить мою жизнь, не отстраняются и даже питают тёплые чувства ко мне. Появилось желание сесть в прихожей дома, дождаться возвращения бабушки и сказать ей, что она ни в чём не виновата, но это было невозможно – и до того закрытую женщину я испугаю ещё сильнее.       — Альма у себя? — спрашивала я, наконец поднимаясь из-за стола.

***

      Слабый стук в дверь. В глубине души я надеялась, что Пьер ошибся и сестра не дома.       — Войдите…       Я зажмурилась, с силой толкнула дверь в комнату Альмы. Первое, что бросилось в глаза – интерьер разительно отличался от интерьера всего дома. Минималистичный, стильный, но безжизненный. Вместо тяжёлых шёлковых штор висели тёмные хлопковые. Вместо кровати с высоким барочным изголовьем стояла самая обычная, деревянная, какую встретишь в любом мебельном. Ни одной резной завитушки, никаких росписей, даже паркета и того в комнате не было. Единственное, что заставляло помнить о прежнем виде комнаты – потолок с барельефом. Видимо, сестра ещё не добралась до него.       Никакого беспорядка, потому что ему не из чего возникнуть. Здесь ужасно пусто. Может, поэтому мне казалось, что комната раза в два больше моей. В оцепенении я рассматривала комнату, из головы почти вылетела причина моего прихода сюда.       — Да, Мадлен тоже не любит сюда заходить, — заметив моё перекошенное лицо, проговорила Альма, — но мне нравится.       — Как бабушка на это согласилась? — презрительно поинтересовалась я.       — Я сказала, что больше не приеду к ней, — без колебаний ответила Альма.       Она сидела за белым письменным столом, в кожаном кресле. Рядом с её ноутбуком лежало что-то вроде ежедневника, металлическая ручка осталась между нужных страниц. Я проскользила взглядом от её рабочего места к потолку.       — Жестоко, — на выдохе произнесла я.       — Ты сюда пришла обсудить интерьер?       Лучше бы это было так. Без приглашения я тихо прикрыла за собой дверь, прошла вглубь комнаты и, оперевшись на деревянный каркас кровати, села на пол перед столом Альмы. Женщина развернулась, вопросительно посмотрела на меня.       — В тот вечер, когда мы встретились впервые, — начала я внезапно охрипшим голосом, — у Йоста почти случился передоз. Этот опыт не помешал ему закончить начатое, и следующим вечером он всё же оказался в клинике. Лицезрение возлюбленного, находящегося на грани жизни и смерти, не остановило меня от употребления. Его менеджер выгнал тогда меня, сказал, что это моя вина. Родители… Ты и сама знаешь, они не отличаются пониманием. Тогда я осталась без денег на существование, однако девушке чуточку проще. Всегда есть чем расплатиться.

      Я тянула рукава длинной кофты к самым пальцам, с тяжёлым вдохом закрыла лицо ладонями, не давая волю эмоциям. Мне всё ещё есть что сказать.       — Чудом удалось выбраться из того ужаса. До сих пор в кошмарах вижу, — пальцы сползают с раскрасневшегося лица, я смотрю на сестру, — легче не стало, когда я сбежала из порочного круга употребления и продажи себя ради употребления. До сегодня я всегда считала, что поступаю правильно, даже когда делаю больно.       Моя рука опустилась по шее до ключиц. Пальцы расположились на ключицах, чуть надавливали на кости.       — Я это к чему говорю, — шмыгаю носом, — всё, что ты сказала обо мне утром, — правда. Однако один человек убедил меня, что даже несмотря на правду, меня здесь любят. И вот я здесь. Прости меня за все обидные слова. И, если честно, мне бы очень хотелось иметь такую старшую сестру, как ты.       Запрокидываю голову вверх, не давая слезам катиться по щекам. Чувство, будто тебя выпотрошили, будто выставили посмешищем. Даже дыхание замерло в жуткой тишине комнаты. Мысленно я готовилась быть выставленной за дверь.       — У тебя уже есть такая, — вдруг Альма встала с кресла, опустилась сначала на колени, затем села рядом, — или, по крайней мере, она пытается быть таковой.       Её рука легла мне на плечо. Краем глаза, сквозь слёзы, я видела, как она отворачивается в сторону, видимо, также сдерживая эмоции.       — Последний раз, перед уходом из дома, я видела тебя совсем малышкой. Такой и запомнила, — произнесла Альма поникшим голосом. — И всё ещё вижу тебя такой. Маленькой, по-детски наивной, глупой. Считала, раз ты так долго держишься рядом с родителями, то они по-настоящему любят тебя, хорошо относятся. Завидовала тебе. Ненавидела. Глупо было считать, что они изменятся.       — Альма, они любят тебя, — тихо произнесла, — они буквально назвали меня в честь тебя. Хотя какая теперь разница.       — Они нас никогда не любили, — произнесла Альма задумчиво, выделяя каждое слово. — Им нужно было самоутверждаться за счёт детей, но не быть родителями.       — Не задумывалась об этом.       — А я да. Почти десять лет в терапии, — усмехнулась сестра и запустила пальцы в свои волосы, — десять лет…       — Помогло?       — Как видишь.       Ещё какое-то время мы молчали, пока Альма не повернулась ко мне.       — Прости меня. Мне не следовало так резко отчитывать тебя. Тем более при посторонних.       — А мне не следовало делать то, что я делала. Спасибо, что прикрыла перед Мадлен.       — Пустяки. Знала бы ты, что я творила в твои годы…