Southbound

      На плите шипела и брызгалась маслом яичница. Из старенького радиоприёмника, которым ещё пользовались в доме, с приятным потрескиванием играла музыка. Начало ноября в Париже радовало на удивление сухой и теплой погодой. С самого утра в небе ни одной тучи, на чистом голубом небе сияло солнце, его свет нагревал пол на котором я босиком пританцовывала у плиты.       — J'attendrai là, en bas de chez toi, — повторяла я за вокалистом французского дуэта.       На соседней от сковороды комфорке кипела вода в чайнике, о чём сообщал пронзительный свист. Выключив сразу обе, я принялась шарить по полкам в поисках кофе.       — Jusqu'à ce qu'on voit le monde, — путаясь в словах я продолжала открывать кухонные шкафчики один за одним, в поисках знакомой банки, — Et que le temps ne compte pas…       Я ощущала, как домашний топик задирается каждый раз, когда я поднимала руки. Утруждаться поправлять его я и не думала — обычно в такое время здесь никого не было, да даже если бы и был кто-то, какая мне разница?       Все верхние полки у стены над плитой были безуспешно выпотрошены. Кофе в них не было. Тогда я повернулась в противоположную сторону, продолжая несуразно выкрикивать слова песни и качать бёдрами. То, что на кухне я больше не одна, дошло до меня сразу.       Одной рукой опираясь на деревянный стул, стоял Йост и внимательно наблюдал. Осознавая, что стоит он здесь достаточно долго, чтобы увидеть мой музыкальный перформанс, я тут же вся одеревенела, неловко перемялась с ноги на ногу и, чувствуя, как мои щёки горят, продолжила искать кофе по полочкам.       — Доброе утро.       Привлекая к себе внимание, произнёс Йост. Теперь он скрестил руки на груди, обиженно поджимал губы.       — Доброе, — сделав вид, будто я только что его заметила, ответила я с лёгкой улыбкой.       Рядом с сахаром, далеко на верхней полке, стояла банка кофе. Вытаскивая её оттуда, я внимательно посмотрела на две банки в своих руках. Будто всё это уже было. Секундный ступор прошёл, пожав плечами, я пошла к шкафу с кружками. Недавно я купила себе свою, чтобы не таскать чужие, оставила рядом с остальным, так как обычно здесь проходило каждое моё утро. Самая большая, что я смогла найти в маленьком магазинчике керамики, оливкового цвета, с небольшими неровностями и никаких надписей. За короткий срок использования на внутренних стенках уже появился тёмный налёт. С негромким хлопком я поставила её на столешницу рядом с сахарницей и банкой кофе. Простые движения, проделываемые мной каждое утро перед работой.       Изо всех сил я старалась игнорировать присутствие ещё одного человека в комнате, тем не менее перестать ощущать тяжёлый взгляд на себе я не могла. Кофе и сахар уже в чашке, с густым паром из носика чайника льётся кипяток. Запах кофе окутывал и помогал проснуться. Но на этом ещё не всё.       Следовало повернуться, дойти до холодильника, вытащить оттуда пакет молока и всё это сделать так, чтобы не встретиться с тяжёлым взглядом. Не самое приятное чувство. И не совсем понятное.       — Признайся, ты привела его, чтобы позлить меня? — Я не успела сделать и шага в сторону холодильника — Йост в три шага преодолел расстояние между нами, громко хлопнул ладонью, опустил её на столешницу передо мной, перекрыв путь к холодильнику.       От испуга я подпрыгнула на месте. Взглядом проскользив от руки, которая чуть не приземлилась в чашку с кипятком, до сахарницы.       — О чём ты? — с зевком спросила я.       — Не делай вид, будто не понимаешь, — уже тише прошипел Йост.       Несмотря на довольно высокий рост, на него всё равно приходилось смотреть чуть снизу. Сгорбившаяся, я устало посмотрела ему в глаза.       — Я правда не понимаю, — твёрдо произнесла я.       И я не врала — с «перформанса» у его комнаты я больше не пыталась и не предпринимала попыток выгнать его или обидеть. С учётом прошедших пары недель тем более: я была занята дрессировкой малолетки. Ни он, ни я не замечали друг друга, ну, разве что кроме моего визита в не самом трезвом виде, но именно поэтому и не считается!       — Я про парня, которого ты привела на бал. — Всем телом Йост напирал, заставляя попятиться от него.       От его дыхания разило алкоголем. Сколько же нужно было выпить на вечере, чтобы так несло наутро? Да там, скорее всего, и алкоголя-то столько не было, значит, догонялся в каком-нибудь баре. И я не могу не понять его. Сама бы надралась, но была занята: то Вивиан дёрнет помочь поправить её причёску, то какие-нибудь матроны, из тех, что мнят себя подругами Мадлен, норовятся поучить жизни. Благо, были и приятные моменты.       — Его зовут Ландо, — спокойно произнесла я. — И я его не приводила. Он же не собачка…       — Ты придираешься к словам.       — А ты придираешься ко мне.       — Значит, ты не отрицаешь, что снова пыталась меня вывести?       Его реакция немного удивляла. Понимает ведь, что между нами больше ничего быть не может, сам признался. До этого так упорно меня игнорировал. И теперь, когда мы наконец со всем разобрались и вроде даже смогли установить какую-никакую, но дружбу, выдаёт глупую сцену ревности. Кажется, это наше с ним проклятие — грызть друг друга по поводу и без, пока в живых не останется кто-то один.       — Вижу, у меня получилось, — промурлыкала я довольно, — но нет, не для этого.       На носочках я сделала шаг назад и ещё один вбок, прошла к холодильнику. Его дверца закрывала мне обзор на ту часть кухни, где был Йост. Не обращая никакого внимания на его шаги, я вытащила пакет молока, открутила крышку и сделала несколько крупных глотков.       — Для чего тогда? — настырно интересовался Йост.       Он стоял у двери только что захлопнутого мной холодильника. От второго за утро испуга молоко едва не полилось через ноздри.       — Йост, блять! — почти полная бутылка полетела на пол, — мы встречаемся!       Он тут же переменился в лице — хитрая, самоуверенная ухмылка пропала с лица, рот чуть приоткрыт в немом шоке. Да я и сама, надо сказать, не ожидала от себя. Само как-то вырвалось.       — Мы же обсуждали… Чуть тише произнесла я, подходя ближе, дотронулась до его предплечья, легонько касаясь, провела костяшками пальцев до сгиба локтя, — он отпрянул от меня как от огня.       — Ты считаешь достаточно завалиться ко мне пьяной?! — он резко отдёрнулся от меня, — это, по-твоему, значит обсудить?!       Йост делает глубокий вдох, прикрывает глаза, а я боюсь даже пошевелиться. Боюсь его, когда он такой. Конечно, он не стал бы причинять мне боль, но когда человек загнан, он способен на многое, даже если перед ним стоит кто-то родной, близкий. И я заслужила этот гнев, его злость, обрушившуюся на меня не так неожиданно, как для него новость о моих отношениях.       Наше с Ландо общение нельзя было назвать отношениями, однако всё стремительно шло именно к этому. Ни у него, ни у меня не было сильных чувств по отношению друг к другу, однако мы оба понимали: нам хорошо быть рядом. Наши характеры удивительным образом сходились, стремления похожи, те же тревоги. И желания. Мы существовали по разные стороны одного мира, но одинаково сильно хотели проявлять эмоции. В каждую из наших редких встреч мы могли полностью отдать себя гедонизму во всех его проявлениях, оставляя негатив за глухими стенами старинных домов и модных отелей, где проводили вместе ночи.       Достаточно хорошая база для построения, может быть, и не самых крепких, но точно счастливых отношений. Я готова была на всё, лишь бы заделать огромную дыру в сердце, причина которой стояла сейчас передо мной, злая не без причины.       — Вы же едва знаете друг друга.       — Мы с тобой тоже едва знаем друг друга, — спорила я, — всё, что мы делали, пока были вместе, — употребляли всё, что можно, и трахались. Прошло много лет, жизнь изменилась, мы изменились. Однако знаем друг друга на том же уровне.       Йост закусил губу, опустил взгляд на секунду.       — Но мы любим друг друга. И мы давно выросли из наших... вредных привычек. Мы можем попробовать.       — Ты же прекрасно знаешь, что не можем, — я делаю шаг к нему. — Когда мы вместе, происходит только плохое. Нам не нужно пытаться. Мы можем быть счастливы с другими.       Его тяжёлый вздох горячим воздухом доходит до моих щёк. Возлюбленный запрокидывает голову вверх в боли и разочаровании.       — Но что, если в этот раз у нас получится? Может, теперь всё будет хорошо?       — Йост, я не хочу пытаться. Я хочу просто жить. Любовь так не приходит. Это скорее… Я не закончила, осеклась. Йост меня понял, растерянно, с остекленелым взглядом, покивал головой.       — Значит, это конец? — дрожащим голосом спросил он.       Всё внутри замерло, горячая кровь застыла в жилах, вдохнуть было трудно. Нижняя губа искусана в кровь, а кожа на ладонях уже не ощущала впивавшихся в неё ногтей. Ответ давно был известен, но, в отличие от меня, Йост не готов был мириться с ним, оставляя последнее слово за мной. В этом мы разительно отличались, это меня восхищало в нём искренне, как человека.       Настала моя очередь тяжело вздохнуть и опустить голову.       — Прости, — тихо говорю я. По щекам у нас обоих катятся слёзы. С силой сжимаются челюсти. Изо всех сил стараясь сдерживать эмоции, я говорила дальше: — Наверняка это не поможет сейчас.       Делаю глубокий вдох, растираю слёзы по лицу.       — Но ты мне важен.       Ещё один шаг навстречу, тянусь к нему, сама не понимая зачем.       — Нет, — Йост отпрянул как от огня, выставил руки вперёд. — Я не смогу…       Комната наполняется тяжёлым дыханием. Бросает то в жар, то в холод, и мы даже не можем посмотреть друг другу в глаза. Точка официально поставлена.       — Ты постоянно отталкивала меня, а теперь говоришь, как я важен тебе?! — Злоба новой волной накатывала на мужчину.       Ему всё ещё было тяжело, однако он первый осмелился выпрямиться и смотреть прямо.       — Пресекаешь все попытки сблизиться, исправить ошибки, издеваешься, а теперь посмотрите на неё! — Его нервный смех раздавался эхом от высоких стен, — я — важен.       Слова становились громче, его покрасневшие глаза смотрели с долей безумия, смертельной усталости.       — Ты признаёшься в любви, сбегаешь, делаешь мерзкие и неприятные вещи, просто потому что я существую, мешаю тебе. А когда наступает крайний пиздец, ты говоришь, что я для тебя важен?! После всего дерьма, что ты сделала?!       Истеричный смех наполнял пространство, он бил кулаком по столешнице, зарывался пальцами в волосы и снова смеялся. В одну секунду он смотрит на меня, опускает голову, и в следующую секунду резко подлетает и хватает за плечи. Он уже делал так — когда мы переспали. Однако сейчас я не пытаюсь вырваться, только зажмуриваюсь.       — Ты хоть раз думала, каково может быть мне?! — Йост кричит, срывая голос.       В голове мысли только о том, что нас могут увидеть, застать за картиной разборок. Последнее, чего мне сейчас хочется.       Он быстро отпускает меня, и я от головокружения отлетаю на пару шагов назад, врезаюсь в шкафчики, и посуда внутри них звонко отзывается.       — Мне было так стыдно, когда я узнал про Фина и понял, что всё это время издевался над тобой ни за что. Мне было так страшно, когда я проснулся в больнице и не увидел тебя. Можешь спросить кого угодно — я никогда не переставал говорить о тебе. Поверить не могу, Боже…       Ладонью он утирает лицо, проходит мимо, прямо к раковине и выкручивает кран с холодной водой до упора. Долгое время фоном для гнетущей тишины стали звуки бьющейся о металл воды. Йост подставлял ладони под струю, резко вода плескала ему в лицо. Брызги летели в разные стороны, на полу образовывалась лужа.       — В Париже отвратительная вода… — выдавила я из себя.       — Это всё, что ты можешь сказать мне? — озлобленно говорил мужчина.       Я оттолкнулась от стены. Каждый шаг отдавался гулким стуком в груди, всё сильнее хотелось завопить и быстро сбежать, спрятаться.       — Нет, — очередная попытка приблизиться, только теперь дотрагиваться я не решаюсь.       Вода продолжает лететь в разные стороны. Йост опирается на край раковины, пристально вглядывается мне в лицо. Капли воды стекают с его подбородка на шею, ресницы слиплись. Он облизывает и без того влажные губы, медленно моргает.       Прежде чем начать говорить, я тянусь через мужчину к крану, при этом замечаю, как он выгибает руку, лишь бы мы не соприкоснулись. Наконец, раздражающий звук прекращается. Теперь на фоне только отдалённый шум города и копошение персонала.       Что говорить человеку, которого довёл до нервного срыва? Мне не приходилось сталкиваться с такими обстоятельствами раньше: я уходила до момента, когда человек понимал, что я ходячая проблема.       Не могу представить, как сильно Йост ненавидит меня в эту минуту. Мне же остаётся надеяться, что это сильное чувство когда-нибудь притупится, не поселится в его сердце навсегда.       — Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он, — я с ума схожу.       Отталкивать того, кого любишь, — больно. И я не буду спорить, что Йосту сейчас больнее. Ему, в отличие от меня, только предстоит смириться со скорым расставанием навсегда. Неважно, кто из нас покинет этот дом раньше, дело больше не в физическом существовании под одной крышей.       — Я даже сейчас делаю тебе больно. Ничего не изменится, если мы начнём встречаться. Не хочу ранить тебя сильнее. Не хочу. — Смотрю в сторону, потому что даже с размытой от слёз картинкой стыдно заглянуть ему в глаза. Громко шмыгаю носом, продолжаю: — Хочу видеть твою улыбку, даже если её причиной будет другая, радоваться твоим успехам, даже если не смогу разделить эту радость с тобой. Хочу, чтобы ты был самым счастливым на свете.       Мы держались на приличном расстоянии друг от друга. Йост молчал, было слышно только тихое сопение. Я могла продолжать убеждать его бесконечно, но он и так всё знает. Йост — далеко не идиот и не мудила, каким я стараюсь себе его рисовать, когда «отталкивание» особенно тяжело даётся.       — В конце концов, хочу увидеть, как победишь на конкурсе, — заключила я.       Горькая усмешка. Слёзы давно стекли к подбородку, я неуклюжим движением смахнула их. Мы оба, как по команде, подняли друг на друга глаза, словно весь наш разговор был постановочным. Ни слёз, ни боли на его лице я не заметила. Он был усталым и грустным.       — Меня ещё даже не утвердили, — с грустью произносит мужчина.       — Дело времени, — просто ответила я, пожимая одним плечом. — Хочешь кофе?       Он вопросительно выгибает бровь.       — Серьёзно?       — Да, Йост, серьёзно, — закатываю глаза и смотрю на него, сутулясь, — я не знаю, какой кофе ты пьёшь, какую музыку слушаешь, что ты читаешь. Я хочу знать о тебе не только то, что с тобой в кайф ебаться. А ты не умрёшь, если сейчас пойдёшь мне навстречу, сядешь за стол и мы вместе позавтракаем.       Не убедила. По его раздражённой физиономии вижу. Вообще не убедила. Я громко цокаю.       — Мне тоже больно, — твёрдо говорю я, — но я не собираюсь вариться в этой боли вечно. И тебе не позволю.       Йост вытягивает губы в тонкую полоску, всем своим видом показывая, насколько его не устраивает такой порядок вещей. Однако покорно проходит мимо меня, огибая, садится за стол так, чтобы продолжать сверлить меня взглядом, с каким пришёл сюда ранее.       — Даже если в один день ты захочешь перерезать мне глотку, я не откажусь от своего желания.       Остывший кофе вылит в раковину. Стою к нему спиной, потому Йост не видит, как я сглатываю тяжёлый ком. Нет, кажется, я переоценила его. Либо он из-за своей тупой упёртости ничего не понял, либо пытается вывести меня на очередную ссору. Широко расставляю руки, опираясь на раковину.       — Может быть, ты и запомнила обо мне только то, что я отлично трахаюсь, — не без самолюбования говорит он, — но я о тебе запомнил многое. Ты хорошо ладишь с детьми. Придумала милое-милое прозвище моей племяннице, которым её до сих пор называют в семье. Ты почти постоянно мёрзнешь. Хорошо играешь в баскетбол и вкусно готовишь блинчики. Ты быстро засыпаешь в объятиях. И невероятно талантлива.       В груди появлялось желание не то ударить его с размаху, не то влепить пощёчину себе. Стискиваю челюсти так сильно, что начинает болеть голова. Зачем он это делает?       — Видишь, — ответила я с улыбкой, отворачиваясь от раковины и ставя перед собой уже чистую кружку, — ещё одна причина, по которой нам не стоит быть вместе. И ещё одна причина, чтобы узнать тебя с других сторон.       Нутром чувствую, как ему тяжело находиться здесь. Он не хочет, только вот всё равно сидит, наблюдает с ухмылкой.       — Я не заставляю тебя, — произношу я, делаю паузу, застыв на пару секунд. Ухмылка спадает с губ. — Можешь меня не слушать, но я понимаю, что тебе нужно время, чтобы…       — В холодильнике есть сливки? — Йост перебивает. От вновь появившейся ухмылки я опешила, растерянно открыла рот. — Для кофе. И много сахара. Нет, просто поставь сахарницу на стол, я сам.       Я сидела через одно место от него за столом. Мы молчали. Йост с громким раздражающим звуком перемешивал кофе, я боковым зрением наблюдала за рукой, держащей чайную ложечку, но промолчала. Солнце продолжало светить в окна, освещало белоснежную скатерть, моё лицо, заставляя жмуриться при каждом поднятии головы. Йост сидел спиной к высокому окну, свет очерчивал его контур тонкой белой линией.       — Не знаю, помнишь ли ты, — поворачиваюсь к нему и сквозь зажмуренные глаза пытаюсь рассмотреть его лицо, — но я часто вспоминаю момент, когда ты впервые приехал ко мне домой.       — В Париж? — нахмуренно спрашивает он.       — Нет, нет, — я облизываю губы и опускаю взгляд на стол. Слабая улыбка появляется на моём лице. — Когда мы только познакомились. Я оставила сумку у тебя, и ты её мне привёз. Приехал под предлогом выпить кофе, а в итоге из-за меня проспал репетицию. Я часто думаю о том, что было бы, если бы мы остались тогда у меня.       Он тоже опустил взгляд, припоминая давние события, после чего усмехнулся невесело, махнул рукой.       — Всё то же самое. Мы были кончеными торчками и точно нашли бы другой повод поехать к барыге, — он наконец отпивает из кружки, с негромким стуком ставит её обратно, — не в тот день, так в другой.       — Мне кажется, это был самый счастливый период моей жизни, — честно признаюсь я, — не только потому, что нюхала всё, что нюхается.       Одно моё колено подтянуто к телу, и я опускаю на него подбородок, улыбаясь, смотрю на Йоста. За это время он не сильно изменился, и, если закрыть глаза на наши шаткие отношения, можно представить, будто конфликта не существует, мы оба чисты и жизнь наладилась. Нет больше угроз, которые могли помешать нам быть вместе. Только если мы сами не являемся ими.       — Не могу сказать того же, — цинично произносит он, — но твоё появление точно осчастливило самый страшный период моей жизни.       Мужчина вздохнул и ещё немного отпил из кружки, забавно поморщился, и не смогла не умилиться этому, чувствуя, как тепло наполняет сердце.       — Йост? — тихо произношу его имя. Он делает медленный кивок и измученно глядит на меня. — Ты никогда не рассказывал, как провёл эти два года.       — Ты и не спрашивала.       — Спрашиваю сейчас.       Мы замолчали. Он настукивал незнакомый ритм пальцами по кружке, опустив голову. Уже успев пожалеть о своём вопросе, я склонила голову в жутком ожидании.       — Из больницы я почти сразу попал на реабилитацию. Никогда не забуду разочарованное лицо брата и плачущую сестру. Все были в ахуе, когда это случилось. Кроме Танту и Финна. Танту вообще давно подозревал, но предпочитал не лезть, — Йост замолчал, стеклянным взглядом уставился куда-то в противоположный конец стола. Его лицо застыло, без эмоций, ни один мускул не двигался. Он весь замер, словно время остановилось и на секунду промелькнула мысль, что произошло непоправимое, однако он выдохнул, выпуская весь воздух лёгких, заметно осунулся, съёжился: — И, Господи, как же долго я ждал тебя.       Невидимые нити внутри меня обрываются со страшной болью. Я больно сжимаю кожу на бедре, но Йост этого не замечает.       — Я был уверен, что ты вот-вот появишься в дверях. В палату, в больницу, на выходе. Я ждал тебя, пока был в рехабе, и каждый день думал, что ты просто не знаешь, куда меня упекли, но ищешь. И обязательно придёшь. Чёрт, я был одержим этой мыслью.       Он достаёт пачку сигарет, осматривается в поиске пепельницы, какие всегда находились неподалёку в хозяйской части дома. Не находит её, встаёт из-за стола и направляется прямиком к окну с развевающимися от лёгкого сквозняка шторами, открывает, и поток холодного ветра прокатывается по полу, заставляя меня слегка поёжиться, отпить горячий кофе. Мне тоже ужасно хотелось курить, потому я поднимаюсь с места, стаскиваю с дивана махровый плед и, укутавшись, подхожу к нему.       Йост сидит на одном конце широкого подоконника, смотрит на улицу, сигарета уже смолит в его пальцах, дым мечется между холодным воздухом улицы и тёплым помещением, то устремляясь в комнату, то с новым порывом вылетая из окна. Пепел сигареты летит прямо на улицу. Я сажусь на противоположную сторону подоконника, накрывая замёрзшие ноги. Мужчина тут же протягивает пачку и зажигалку — знает, что в такие моменты у меня никогда нет своих сигарет. Благодарно улыбаюсь, вытаскиваю сигарету и опираюсь на стену. Кончик медленно начинает тлеть. Он вновь прав. Он знает меня или, по крайней мере, помнит. А я его…       — Я скучаю каждый чёртов день, — произносит Йост, глядя на улицу. — Мы встретились в самый хуёвый период жизни, самый неподходящий, чтобы влюбиться. Ненавижу это всё.       Его пальцы потирают переносицу. В короткой реплике он выразил всё, что чувствовала я, но не нашла в себе сил признаться ему.

      — Я провёл в рехабе что-то около пяти месяцев. Внутри меня бушевала агрессия. Я не понимал, какого хера я вообще там нахожусь. А когда вышел… Мне кажется, со мной было невозможно находиться рядом. Срывался по любой мелочи на всех. Из-за меня у брата были проблемы в семье: он решил переехать ко мне на какое-то время, чтобы следить, не начал ли я употреблять снова, — мужчина замолчал, стряхивая пепел за окно. Посмотрел вверх и зажмурился от яркого солнца. — У него сын тогда родился. Вместо первых мгновений с долгожданным ребёнком он нянчился со мной.       Пока он говорил, я боялась даже вздохнуть. Это утро врежется мне в память навсегда, я запоминала каждую деталь. То необычное для ноября солнце, его искусанные в кровь губы и аккуратные пальцы с сигаретой в руках. Он так отчаянно, изо всех сил пытается сделать вид, будто ему всё равно, что становится страшно.       — А как проходили твои дни? — На лице снова маска безразличия.       Я закачала головой и сделала очередную затяжку. Говорить об этом не хотелось.       — Ты говорила, что стояла у выхода из больницы, когда меня выписали, — он пристально глядел на меня. Я молча кивнула, глядя куда-то вниз. — Что было дальше?       Я вновь помотала головой.       — Мне тебя уговаривать надо? — тихо произнёс Йост.       — Прости. Не думай, что я не хотела отыскать… — я судорожно вздыхаю, подношу ко рту сигарету, затягиваюсь и, не выпуская дым, продолжаю осевшим голосом: — Денег не осталось, а на чём-то добираться нужно было, и я пошла в ломбард. Заложила украшения. Этого вполне хватало, чтобы заплатить штраф и заправиться. Но зависимость оказалась сильнее.       Йост достаёт из пачки вторую сигарету, хмуро смотрит на меня.       — Из раза в раз я видела перед собой озверевшее лицо Финна в момент удара. Он будто сорвался с цепи тогда. Мне было страшно и хотелось всё это забыть.       Я стряхиваю последний огонёк своей сигареты, кладу окурок на подоконник рядом с собой.       — Купленный на эти деньги запас наркотиков закончился быстро. Я не хотела быть трезвой. В ход шло всё, что было на мне и со мной: шуба, телефон, сумка, сапоги. А в конце…       Признаваться Йосту было куда труднее, чем Альме. Всё же его ненависти я боялась больше, чем любви.       — Опустилась на самое дно. Никого, кто мог бы разочароваться во мне, не было, потому что это произошло задолго до полного падения. Мне было наплевать, что я умираю. Какой смысл жить, если у тебя буквально ничего не осталось? Даже самой себя больше нет. А когда ты снюхиваешь дорожку, уже не кокаина, конечно, — нервный смешок, и я тянусь за пачкой, — снова оказываешься любим среди близких, в месте, где ты не являешься ошибкой. Папа часто любил повторять это мне в лицо. В пару минут под порошком я получала семью. И любовь.       Ещё хуже — вспоминать, как я жила до зависимости, постоянно задаваться вопросами, на которые тебе никто не ответит. Ответ тебе и не нужен, ты знаешь его, просто осознаёшь в какой-то момент. Но ведь хочется не осознавать, а слышать.       — Странно, что в таком состоянии я ещё могла анализировать. В силу не самого обычного образа жизни я часто оказывалась на улице и много смотрела на людей. Такие разные. Счастливые, злые, задумчивые. Рядом с ними тоже люди. За руку, в обнимку. Они общаются на интересные темы. Но зачастую на скучные. Смеются и ещё обсуждают. А как-то, побираясь по мусоркам, я добрела до галереи с огромными окнами. Там было много людей, яркие, живые. И трезвые. У всех них были друзья, любовь, семья. Всё это без наркотиков. Может, и у меня тоже будет? — меня резко прошибает на слёзы, такие, которые появляются из самых глубин твоего сознания, рождающихся из невыносимой боли, запечатанной где-то глубоко, которые нельзя остановить. В перерывах между сотрясаниями от истерики я выдавливаю из себя последние слова: — Я до сих пор думаю, что ошиблась.       Мои рыдания разбавляли шум улицы. Я размазывала по лицу слёзы, они никак не прекращались. Недокуренная сигарета падает из пальцев за окно, я спешно спрыгиваю с подоконника, путаясь в покрывале и спотыкаясь. Сбросив его на пол, бегу прочь.       Призналась. Вслух. Ничего из моих трипов так и не стало реальностью. Я могла тысячу раз произнести, как люблю его, как хочу, чтобы меня любили, как сильно хочу быть счастливой, и мне бы не было так стыдно.       У меня никогда не было мыслей снова начать употреблять, я относилась к наркоманам с некоторым презрением с момента, как полностью очистилась. Просто теперь у меня не было ни того, о чём я мечтала, ни того, что давало мне почувствовать, будто мечта осуществилась хотя бы на пару минут.       Холодные струи воды немного приводят меня в чувство. Не вытираясь, начинаю натягивать на себя первую попавшуюся одежду. Ни на кого не глядя, с ещё мокрыми волосами вылетаю на улицу. Постояв чуть на крыльце, оборачиваюсь на окно, где полчаса назад изливала душу.       Йост всё ещё сидел там.

***

      В самом дальнем углу домашней библиотеки тихо и уютно. Я пришла, когда было за полночь. Сюда редко заходили даже днём: если бабушка читала, то делала это в главной гостиной, а книгу ей бы принёс кто-нибудь из слуг.       Желание сбежать стало особенно острым после утреннего разговора с Йостом. Я чувствовала себя вывернутой наизнанку, со всеми своими сомнениями наружу. Итак, нашёлся способ сбегать метафорически.       Настенные часы гулко заворчали, на стрелках — без пятнадцати два. Я снова уткнулась в книгу, растворяясь в спокойствии и вновь наступившей тишине. Мягкое кресло, казалось, поглощало меня, тепло комнаты расслабляло, и запах старых книг дополнял сложившийся уют. Я проживала каждую секунду этой ночи.       Нет, спать я точно не уйду.       Перелистывая очередную страницу книги, я услышала вдалеке звук открывающейся двери. На мгновение я оторвалась от чтения. Дверь захлопнулась, наступила тишина. И только я опустила взгляд на страницу, как точно такой же звук повторился уже чуть ближе. Кто‑то открывал двери, одну за другой, пару секунд стоял у порога и захлопывал её, шёл дальше. Книгу пришлось отложить в сторону. Я поднялась и медленно пошла к выходу. К этому времени звук приблизился и через пару дверей достиг и моего укрытия. Я пошла на опережение, распахивая двери.       И точно: через две двери от библиотеки очередную дверь широко распахивал… Йост. Он не сразу заметил меня. Его голова и плечи погружались в очередное помещение. А когда дверь была закрыта и мы встретились взглядами, я лишь вопросительно глянула на него и, быстро захлопнув дверь, вернулась к креслу.       Прочитать хотя бы строчку не удалось: следом за мной в библиотеку зашёл Йост. Громкие шаги сбивали с толку — шёл мужчина медленно. Изо всех сил я старалась игнорировать его появление, но интересная до этого книга больше не волновала так сильно.       — Зачем пришёл? — с силой, захлопывая книгу, говорю я, опираясь на подлокотник.       Йост шёл, оглядывая высокие полки книг, проводил пальцами по пыльным томам, стопкам, сложенными на столах, останавливался, брал какие‑то из них в руки и, направляя обложку на свет, пытался прочесть название.       — С тобой поговорить, — он взял очередную книгу в руки, с силой сдул с неё пыль и положил отдельно, не глядя в мою сторону. — Ты же весь день прячешься.       Дойдя до меня, он опустился в кресло рядом; локти уперлись в колени, он весь подался вперёд и теперь в полумраке пристально смотрел на меня.       — Ты не ошиблась, — вздохнул он, понимая, что я продолжу молчать. — Тебя любят.       Я отвела взгляд в сторону. Утренняя прогулка немного остудила мои чувства насчёт того разговора, однако я не ожидала такого продолжения. Слёзы начали скапливаться в уголках глаз.       — Мадлен каждое утро ждёт тебя на завтрак, — продолжал он ровным и тихим голосом, — и расстраивается, когда ей сообщают, что ты не придёшь. Она, конечно, изо всех сил делает вид, что ей это безразлично. В этом вы слишком похожи.       Поднимаю глаза вверх, часто моргаю. Ещё одного такого разговора я не выдержу.       — Я тоже ждал. До сегодняшнего дня. — Йост поднимается с места, приближается к креслу, садится на пол рядом. Он всё так же не дотрагивается. Даже не глядя прямо на него, я чувствую, как он продолжает пронизывать меня взглядом. — Наверное, утром я был слишком резок с тобой. Если ты всё ещё считаешь, что мы можем любить по‑другому, то я согласен попробовать.       Слегка поворачиваю голову к нему. Лёгкая улыбка проступает на лице. Он тоже начинает улыбаться, и радость на его лице отзывается теплом внутри.       — Хочешь почитать? — говорю первое, что приходит в голову.       — Разве они все не на французском? — ладонью он описывает круг в воздухе.       Нахмурившись, я аккуратно встаю, чтобы не задеть Йоста, иду вдоль высокой книжной стенки с фонариком на телефоне. Действительно — на всех корешках французские названия.       — Не может такого быть, — задумчиво произношу я.       — Может, включим свет? — предлагает Йост, наблюдавший за тем, как я щурюсь, прочитывая названия книг.       — Нет, так неинтересно, — отмахиваюсь я и свечу фонариком чуть выше.       На полке под самым потолком я замечаю нужную нам книгу, оборачиваюсь по сторонам. В другом конце стояла небольшая стремянка, её вполне должно хватить. Кладу телефон экраном вниз, подхожу к ней и со скрежетом тащу по полу, едва минуя мебель. Ставлю её к подходящей полке, пока сонный Йост наблюдает за происходящим. Я встаю на последнюю ступеньку, и небольшая лестница начинает опасно раскачиваться. До нужной мне книги я дотягиваюсь с трудом, хватаюсь за корешок, однако тут же возникает другая проблема. Книги так плотно стоят друг к другу, что вытянуть одну точно не получится, и вместо того чтобы свободной рукой схватиться за полку, дабы не упасть, я начинаю придерживать книги с одной стороны от нужной.       Произошло именно то, чего следовало ожидать: я вместе с книгами лечу вниз, с лязгом и грохотом приземляюсь на пол. Одной из книг, прямо как в детских мультиках, прилетает мне по затылку. Йост проснулся, только когда я уже сидела на полу под ворохом упавших книг. Он тут же подбежал ко мне, опустился рядом на колени, провёл ладонью по спине и с напуганным взглядом собирался что-то спросить.       — Всё в порядке, — опередила его вопросы я. В руках у меня осталась та самая книжка, из-за которой я полетела вниз. Я повернула обложку к себе и прочла: «Анализ основного капитала».       Повисла гробовая тишина. Книгу я отбросила к остальным и насупленно скрестила руки на груди, а Йост тихо рассмеялся.       — Кажется, мне всё-таки придётся выучить французский.       Он помог подняться мне с места, и мы вместе побрели вдоль столов с книгами, продолжая делать вид, что мы ищем что-то подходящее для чтения. На самом же деле мы оба просто ходили кругами, морально уставшие за день, измотанные бессмысленными спорами. По-хорошему нам обоим следовало пойти спать, забыть об этом столкновении, возможно, обсудить всё по-другому, когда Йост окончательно поймёт: ничего, кроме дружбы, больше быть не может. И когда я тоже окончательно в это поверю. Иногда он стоял прямо за мной, и тонкой кожей я могла ощутить его тихое дыхание, сползающее по моей шее. Где-то внутри я ожидала, когда он коснётся меня, списывая это на случайность. Этого не происходило. Он держал дистанцию, достаточную, чтобы не дотронуться, но недостаточную, чтобы я этого не желала.       — Здесь… рояль?       Он резко отошёл от меня, в самый тёмный и закрытый угол комнаты. Там было нечто, накрытое плотной чёрной тканью, которую Йост тут же поспешил стащить. Я же тем временем включила напольную лампу, стоявшую неподалёку. И действительно, в углу стоял самый настоящий салонный рояль.       — Странно, — сказала я, подходя ближе, — почему именно здесь?       Тёмное, благородное дерево, из которого был сделан инструмент, покрывал матовый лак. Резные ножки, несмотря на ткань, покрылись пылью. Мы стояли над ним, совсем близко друг к другу. В какой-то момент Йост зашёл дальше, открыл клавиатурную крышку, легонько нажал на одну из клавиш.       — Играешь? — с удивлением спросила я.       — Нет, — мужчина пожал плечами. — Может, ты играешь?       Я подошла ближе, опустила пальцы на клавиши, сосредоточенно вглядываясь в них. Надавила посильнее. Звук чистый, словно настроили его вчера.       — Перебудим всех, — коротко ответила я, собираясь закрыть крышку.       — Ну, только если они не проснулись от твоего падения.       И то верно. Перевожу взгляд на Йоста. Он скептично поглядывает вниз, на белоснежные клавиши дорогого инструмента. Вздохнув, я надавила на пару из них, вспоминая всё, чему когда-то научилась в музыкальной школе.       — Un petit peu toi et moi, — тихо, себе под нос, пропела я, позволяя величественному роялю заглушить свой голос. — Je sais plus, je sais pas… Закрытая крышка ничуть не портила звучание, только делала его слегка глухим, чего никогда не услышал бы обычный обыватель. Всем телом я ощущала восхищение и удивление, исходящее от моего возлюбленного, хотя моя игра, и тем более мой голос, оставляли желать лучшего.       — Et toi t'en penses quoi? — звук голоса растворялся в воздухе.

***

      С тяжёлыми веками я кое-как доползла до столовой. Мы с Йостом разошлись спать только в половине пятого утра, в разном настроении. Я, порядком сонная, медленно плелась к своей комнате, уже не следя глазами за прыгающим, воодушевлённым мужчиной. Он рассказывал что-то про музыку и отличия её создания для разных жанров. Вот уж что за два года не изменилось.       Сегодня я появилась здесь второй. Первым сюда пришёл Йост.       — Ты вообще спал? — сквозь зевок спрашиваю я и подтягиваюсь, пока бабушка этого не увидела.       — Нет, — бодро ответил он, — после нашего разговора я так вдохновился, что…       — Доброе утро, — в дверях появилась бабушка. Завидев меня, она сощурилась, и тон её сменился на насмешливый: — Ты нас решила почтить своим присутствием?       Поправляя на плечах чёрную шёлковую шаль, она прошла к самому дальнему концу стола, села на своё привычное место и, не дожидаясь моего ответа, обратилась к одному из слуг.       — Подайте сегодня пирожные.       Тот кивнул и ушёл прочь. Бабушка, как и обычно, была безэмоциональна. В пальцах её была зажата сигарета, уже вторая за сегодня.       — Вы знаете, что Амалия играет на фортепиано? — протараторил Йост. Кружка кофе перед ним была явно не первой.       Чуть не захлебнувшись, я подняла голову на жутковато радостного мужчину, затем повернулась к бабушке.       — Я посещала класс музыки, когда училась в школе. Ничего такого.       Мадлен злорадно усмехнулась.       — Хоть что-то твои родители сделали правильно.       — А почему рояль стоит в библиотеке? — отрешённо, ни к кому не обращаясь, спрашивала я.       Тонкие брови бабушки сдвинулись к переносице.       — Мы нашли его там сегодня ночью, — решил пояснить Йост, чем привёл Мадлен в плохо скрываемое изумление.       Своей фразой Йост удивил не только бабушку — по всему помещению прошло молчаливое волнение. Кто-то чуть не уронил поднос. В углу у двери вздох был чуть громче обычного, а девушка, подливавшая кофе, чуть не пролила его на кружевную скатерть.       — Я слышал грохот в половине третьего, — из-за плеча Мадлен подал голос Пьер. Вторая волна трепета прошла по комнате уже намного тише и незаметнее. — Возможно, стоит вызвать мастеров.       Иерархия слуг в доме была вполне понятна, и я знала, что Пьеру, самому старшему из них, дозволено намного больше, чем остальным. Он был невероятно умён и мудр, каждый его комментарий что-то значит, но над значением зачастую приходилось думать. Это замечание было кристально прозрачным и предназначалось всем: Мадлен, дабы уведомить, нам с Йостом как предупреждение, а остальным слугам это был сигнал не болтать лишнего.       Здесь что-то не сходилось. Я посмотрела на старшего слугу — лицо, как и всегда, непроницаемо. Перевела взгляд на Мадлен — всё то же самое. На Йоста — тому явно следовало выспаться.       — А что вы делали ночью в хозяйской части дома? — не скрывая своего подозрения, спросила я.       Пьер иронично усмехнулся.       — Я управляющий домом. Я обязан знать обо всех происшествиях.       Вполне ожидаемый ответ. Я ещё раз посмотрела на бабушку, которая тут же оживилась.       — Я распорядилась убрать рояль из одной из гостиных, однако я не просила его ставить в библиотеку. Чьё это было решение? — строго говорила бабушка.       Нередко приходилось наблюдать за тем, как она отчитывала слуг, и я прекрасно знала, как это бывает жутко. Сегодня же было совсем не так — складывалось ощущение, будто Мадлен едва сдерживает смех.       — Куда прикажете его перенести?       Бабушка махнула рукой.       — Без разницы. Посоветуйтесь с Амалией.       Я устало посмотрела на обоих. В моей жизни не хватало только рояля.

***

      После тяжёлого дня на работе я буквально валилась с ног. Придя домой, ко мне тут же подошёл Пьер и сообщил, что рабочие уже прибыли и осталось лишь выбрать подходящую комнату. Потому пришлось сначала обойти каждую подходящую, на взгляд мужчины, комнату, а затем показать дорогу рабочим и убедиться, всё ли прошло как надо. Не понимаю, зачем этим заниматься именно мне.       — Мадлен правда думает, что я буду на нём играть? — стоя в дверном проёме квадратной гостиной, спрашивала я.       — Конечно, она так не думает, — спокойно отвечал Пьер.       — Тогда зачем нам с ним возиться?! — вспылила я.       Я зевала каждые полминуты, тяжёлая голова уже не совсем соображала, но зачем-то мне приходилось стоять здесь и смотреть, как пианино ставят около окна, командовать, хочу я его правее или левее, хотя мне было совершенно наплевать.       — Когда-нибудь вам придётся обставлять собственный дом.       — Там точно не будет рояля.       — Только если вы собираетесь переехать.       В недоумении я глянула на Пьера, и в момент, когда я уже собиралась потребовать у него разъяснений, рабочие оповестили нас о том, что всё готово. Старик рукой приказал мне пройти в комнату и последовал за мной.       — Отлично, — произнесла я, — рояль на месте. Не сломан. Что дальше-то?       — А вот и нет! — торжествующе произнёс Пьер и наклонился к одной из ножек рояля, насколько позволяла ему спина. — Этой царапины, кажется, не было.       Я перекинулась взглядом с уставшими рабочими.       — Мы не будем выяснять причину её происхождения, Пьер. Рассчитайтесь с рабочими, — зло ответила я.       — Но…       — Под мою ответственность. Идите.       С абсолютно пустой головой я провожала взглядом мужчин, опираясь на рояль. Когда они скрылись, я посмотрела на инструмент, обошла его со всех сторон, открыла тяжёлую крышку. Действовала я механически, вспоминая, как это было в последние дни в музыкальной школе перед отчётным концертом. Затем я подтащила ближе продолговатый пуфик, открыла клавиатурную крышку и тут поняла: следовало чуть развернуть инструмент к окну, чтобы не приходилось щуриться от недостатка света, когда играешь сложное произведение. Я вздохнула. «Проверка» не пройдена — рояля дома мне точно не видать.       Из-под пальцев зазвучал приятный звук, куда более глубокий, чем ночью. Мышечная память сама вела меня к произведению, которое я играла в последний раз. А ведь я с треском провалила последний экзамен. Родители взбесились так сильно, что на концерт решили не идти. Помню, что, хоть и расстроилась, совсем не удивилась: в любом случае мама с папой нашли бы причину не приходить.       Запутанная в собственных мыслях, я даже не сразу поняла, что именно играю. Кажется, примерно тогда я перестала задаваться вопросами о том, почему меня так не любят. И стала искать в этом выгоду. Я усмехнулась, когда вспомнила, как потребовала дорогущую машину. Лицо отца было бесценно. А его странное спокойствие после того, как машина оказалась в нашем дворе, теперь стало понятно только недавно.       Грёбаный жлоб.       Не замечаю, как перехожу в своей игре к большой октаве. Звук басовых нот наполняет мрачную комнату. Я помню, как была безразлична моя мать. Ей не было жаль меня. Разве матери не должны заступаться за своих детей? Может, она этого не делала, потому что…       Потому что не любила?       Страшно гремит контроктава. Грузно и тяжело, как раскаты грома. Я точно не заслужила такого отношения к себе, точно не когда была ребёнком. Мне приходится жить с глупостью родителей и осознавать, что они никогда не поймут, как испортили мне жизнь. Ненавижу себя.       Ненавижу.       Пальцы переходят к самому левому краю — субконтроктава рокочет под давлением, и вибрация её пробирает всё тело.       — Амалия?       Звук постепенно стихает. Я поднимаю руки с клавиш и оборачиваюсь — в паре метров от меня стоял Йост.       — Очень… — он замолкает на мгновение, подходя ближе, — трагично.       — Ну да, — с усталой улыбкой соглашаюсь я, — почти все русские композиторы… Такие.       Я искренне рада его видеть. Он стоит растрёпанный и в мятой футболке. Синяки под глазами ярко контрастируют с покрасневшими белками глаз. Видимо, так и не ложился.       — Тяжёлый день? — спросил он, опираясь на спинку ближайшего кресла. Его утренняя энергия заметно поубавилась.       — Нет, нет, — замотала головой я, — просто вспомнилось.       Мы смотрели друг на друга, измученные и усталые.       — Сыграешь ещё что-нибудь? — искренне попросил он.       Немного постучав пальцами по благородному дереву, мне пришла в голову мысль. Раньше, сидя перед фортепиано в школе, я соображала куда быстрее. Поставив пальцы обратно на клавиши, я попробовала сыграть пару нот. Звучание не то. Вздрагиваю, пробую ещё пару, пока в голове окончательно не складывается картинка того, что именно я хочу сыграть. Тогда я жду, пока звук утихнет окончательно, и снова начинаю играть. Ритм, по сравнению со всем, что я играла, достаточно простой и быстро узнаваем.       — Это же… — с восхищением и придыханием произносит Йост, а в его глазах я вижу детский восторг. — Это же моя песня!       — Подумала, что в ней бы здорово звучало что-то более традиционное, — пожала я плечами. — Хочешь, научу?       Йост часто закивал головой. Я отодвинулась на край пуфика, и он сел рядом. Когда я приказала положить левую руку на клавиши, то заметила, как ладонь едва заметно дрожит.       — Это совсем не сложно, — поспешила заверить я.       Он повернулся ко мне, а я, немного увлечённая, не сразу заметила его движения, и, когда повернулась к нему, чтобы подшутить, немного смутилась: мы почти соприкасались носами.       — Знаю, — с хрипотцой в голосе произнёс он, — это ведь я её написал.       Я слегка мотнула головой, сгоняя с лица нахлынувший жар.       — Левая рука играет всего одну ноту каждые четыре такта, а правая…       — Лучше просто покажи, — перебил он.       Я сыграла всё то же самое вновь. От него только тяжёлый вздох и смешок.       — Немного помедленнее, пожалуйста. Я всё-таки новичок.       — Кто из нас тут новичок… — пробормотала я, тоже усмехаясь.       Играю медленно, так, чтобы его внимательный взгляд уловил каждое движение моих пальцев.       — Твоя очередь, — говорю я и убираю руки себе на колени. Он тут же по памяти пытается поставить пальцы на те же клавиши, но промахивается, и я спешу его поправить: — Да нет же, сюда.       Машинально тянусь к его запястью, чтобы самой исправить положение, но он отдёргивает свою руку, как от прокажённого. Улыбка медленно сползает с лица, несколько секунд я недоуменно смотрю на него. Йост смотрит в ответ с некоторой грустью, сам он весь немного отстранился. Как будто только вспомнил, чего пытается избегать.       — Смотри, — как можно быстрее собравшись с духом, показываю ему, где конкретно должны быть пальцы, — вот на эти ноты.       Спустя полчаса попыток из-под его рук наконец рождается по-доброму приевшаяся музыка. У него хорошо получается, хотя я несколько раз чуть не сорвалась на крик. Хотя и с некоторыми отговорками и неловкими моментами, это первое совместно проведённое время, когда Йост не пытается вывести меня на очередной разговор о нас. Понимаю, что так быстро не отпускают, непонятная тревога нарастает в груди.       В моменты наших особенно агрессивных споров я мечтала о моменте, когда он наконец оставит свои попытки вернуть наши отношения. Этот день наконец наступил, но никакой радости я не испытываю. Я усмехаюсь: какой смысл в жизни, если в ней больше не будет ежедневных стычек по поводу и без?       — Всё равно у тебя лучше получается, — устало, но счастливо произносит Йост. — Жаль, что я не узнал об этом раньше.       В комнате теперь совсем темно. И тихо. В комнате свежо, но каждый вдох даётся мне с трудом. В повисшей тишине их особенно хорошо слышно. Наши плечи почти соприкасаются, я чувствую его тепло. В попытке немного отвлечься нажимаю на клавиши, начиная наигрывать на память несложное произведение. Оказывается, играть довольно приятно, если знаешь, что никто не будет бить по пальцам.       — Не против будешь сыграть в студии? Будет хорошо смотреться в конце, — грустно произносит он.       — Разве на этапе отбора можно менять песню?       Он только тяжело вздыхает, краем глаза я замечаю, как у него опускаются плечи.       — Думаю, ты станешь исключением, — меланхолично проговорила я.       С глухим стуком крышка опускается. Я поднимаюсь из-за рояля и направляюсь к выходу.       — Хотел предложить тебе…       — Не сегодня. Доброй ночи.

***

      — Ты сейчас серьезно?       Йост даже не дал мне зайти к себе: падаю на его кровать в уличной одежде. Прошло достаточно много времени, чтобы физически ощутить слои макияжа на лице и мечтать его побыстрее смыть. Но, по крайней мере, я больше не держала в руках тяжелую камеру. И не стояла.       Йост проигнорировал мои слова, пытаясь разобраться в непонятном никому механизме. Он сидел на полу у окна и читал инструкцию. Рядом с ним стоял ноутбук и валялся клубок самых разных проводов.       — За то время, пока ты сидишь там, я могла сто раз сходить в душ, — я снова заныла.       И в этот раз мужчина с громким цоканьем отвечает:       — Иди уже, — недовольно произносит он, и я подпрыгиваю с кровати, — но если ты вздумаешь не вернуться…       — Да приду я, — легко говорю я, уже направляясь к двери, — разве что могу заснуть по дороге…       Его ответ я не услышала, быстро захлопывая дверь.       Я почти привыкла возвращаться домой настолько поздно: у фотографа модного издания всегда много дел, особенно в Париже. Однако это, скорее, приятные дела, хоть и довольно тяжелые. Дома, в столовой, меня ждал холодный ужин. Есть там, особенно одной, всегда было некомфортно, и Мадлен, прекрасно это зная, всё равно настаивала. Слуги к моему приходу переносили его в кухню, чего я даже не просила, но была благодарна.       Сегодня я осталась без ужина — Йост ждал меня в прихожей, а стоило только сбросить пальто и обувь, как он, не вынимая рук из длинных рукавов худи, потащил меня наверх, к себе. Как-то раз я пообещала ему глянуть вместе фильм, но каждый раз я засыпала раньше, чем успевала прийти к нему. Ему это надоело — он прямо так и сказал, решил действовать. Я не злилась — не было сил.       Когда я вернулась к нему в комнату, он сидел там же. Я направилась к нему.       — Давай вместе разбираться, — сказала я, садясь на пол.       Не забываю держать расстояние. Я почти смирилась — он ведь мирится с моими решениями.       — Дай прочитаю, — протягиваю руку я.       — Думаешь, сам не разберусь? — не отрывая хмурых глаз от инструкции, произносит мужчина.       — Ну, ты её читаешь явно не первый раз.       Йост громко цокает, но передает мне длинную бумагу.       — А могли бы просто на ноутбуке посмотреть… — пробормотала я.       — На проекторе намного круче, — парирует он.       Я не стала отвечать — наши споры ничем хорошим не заканчиваются.       Провозившись с проектором ещё час, мы криво поставили его посередине кровати. В комнате, где жил Йост, была целая пустая стена — ни картин, ни фотографий, ни светильников, что было удивительно для дома. Когда он это понял, то решил, что это идеальная возможность. Фильм он тоже выбирал сам.       На стене появляется слегка искаженная картинка. Мягкий свет совсем не бьет в глаза, маленькие пылинки летают в его лучах. Мы лежим по разные стороны от проектора, он сбивается каждый раз, когда кто-то из нас двигается. Не спрашивая разрешения, я забираюсь под одеяло, натягивая его почти до носа. В доме довольно холодно, к тому же я замерзла, пока мы разбирались с инструкцией. Аромат его парфюма пронизывает всю комнату, свежий и уже такой родной. И в эту секунду мир сужается до этой комнаты, где есть всё, что мне нужно.       Впервые я чувствую что-то приятнее, чем наркотрип. Я поворачиваюсь лицом к Йосту, такому же сонному, как и я. Я вижу, как его глаза медленно закрываются, но он старается держать их открытыми изо всех сил, потому что просмотр фильма затеял он. От такого милого зрелища я не замечаю, как на губах появляется слабая улыбка. Это всё тот же Йост, которого я когда-то часто сравнивала с котенком. Ничего не изменилось. Мое внимание не осталось незамеченным: мужчина зевает, потягиваясь, поворачивается ко мне и с немым вопросом чуть задирает голову вверх. Я ничего не отвечаю, только шире улыбаясь. Так хорошо быть просто не может.       — Солнце…       Забывая все запреты, поставленные самому себе, он протягивает руку, убирает пряди с моего лица. Осторожно я накрываю его ладонь своей, прижимаюсь к его тёплой коже щекой, словно ласковая кошка. Если он смог забыть про свои запреты, то, возможно, я могу забыть про свои.