Заповедь

      Какузу, вернувшись в их комнату в рёкане, застыл на пару мгновений, оценивая обстановку. Хидан сидел за столиком и мерно цедил сакэ. Разум у него уже наверняка затуманился от количества выпитого, но это ненадолго. Спасибо, чудовищная регенерация.        Какузу вздохнул. До чего же дурость – спускать заработанные деньги на выпивку. Но привычная дурость. Как и весь Хидан – одна большая привычная дурость.        Но Какузу бы скорее сжег все заработанные деньги, чем признал, что он привык к этому бледному недоразумению.        Он относился к Хидану, как к оружию, боевой единице. Как красивая, изящная катана – отблески стали в волосах и горящие желанием убить глаза. Только за состояние этой катаны он мог не переживать, мог спокойно использовать атаки по площади, не следить во время боя за положением напарника и не сдерживаться. Ничего из этого он раньше и не делал, потому что прошлые напарники были слабаками, это их вина, что Какузу справлялся лучше сам.        Но катана резала плоть, как масло, сверкая в безумной резне.        Катану хотелось содержать в порядке – как и все личные вещи Какузу. Начищать до блеска, перетягивать рукоять, вовремя затачивать. То есть... Какузу мог ранить Хидана, но не хотел. Зачем портить свою собственность?        Он нахмурился. В этот раз что-то было не так.        – Какого хрена? – выплюнул-таки возмущение Хидан, повернувшись из-за столика и вперившись взглядом в Какузу. Его рот искривился, глаза сощурились, одна бровь поднялась.        Удивительно живая мимика.        – Что? – соизволил ответить Какузу, все еще спокойно стоя у входа.        – Почему я узнаю, что ты там чуть не помер от каких-то обсосов?!        Какузу не контролирует свое выражение лица, и брови взлетают вверх.        – В этой блядской деревне только и обсуждают, как кучка чуунинов убила отступника, а он воскрес. Какого хуя ты уходишь один, если даже с чуунинами обрыганными справиться не можешь?! – голос взвился фальцетом, Хидан развернулся обратно, показывая возмущенную спину.        И тут до Какузу начало медленно доходить. Кажется, даже от самого Хидана причина была скрыта, поэтому донести её стоит как можно более деликатно...        – Ты что, волновался за меня? – в лоб спросил Какузу.        Хидан загнанно повернулся, хлопая шикоро раскрытыми глазами.        Молчал.        – Какузу, урод, – подскочил с места, – Мне вообще посрать на тебя, – протараторил как мантру или одну из своих молитв, быстро проскользнув мимо Какузу к выходу.        Какузу только хмыкнул. Даже злость на самого себя за глупо потерянное сердце прошла. К слову, новое сердце было слишком слабым для постоянного, нужно было искать замену. И билось как-то невпопад.        ***        Встали они с рассветом. Хидан все ворчал спросонья – опять не выспался. Какузу только устало вздыхал. Вот идиот, сам же где-то полночи шлялся. Конечно, не выспался.        Улицы были пустые, тихие. Небо стремительно серело – быть дождю. По прогнозам – осадки и очередные возмущения напарника.        На выходе из посёлка их ждали. Устроили засаду. Сразу стала понятна такая оглушительная тишина на улицах ранее.        Уже когда человек пять или шесть самых сильных (и возможно единственных) шиноби деревеньки лежали в лужах собственной крови, Какузу заговорил:        – Ты кого-то убил.        Стоя у дерева, поодаль от дороги, Какузу не увидел, а больше почувствовал, как Хидан закатил глаза, лёжа посреди побоища.               – Да ты сама наблюдательность, Какузу, – прокряхтел он, сплевывая кровь, но не размыкая рук, сложенных в молитвенном жесте.        Какузу прищурил глаза.        – Ночью. Ты кого-то убил ночью, иначе они не стали бы на нас нападать.        Хидан молчал, явно показывая, что отвечать не собирается. Черт с ним. Какузу плавно оттолкнулся от дерева и неторопливо пошёл по дороге. Догонит, не разломится.        Догнал. Через полчаса – весь запыхавшийся, растрепанный. Уже достаточно времени прошло, чтобы раны затянулись, опять на кого-то нарвался что ли?        – Ты долго, – пробасил Какузу. Хотелось возмутиться, что ему пришлось идти медленнее, но это бы означало признать, что он не собирался уходить один.        Хидан ничего не ответил, даже не посмотрел в сторону Какузу, хмурясь каким-то своим мыслям.        Что ж, это его дело.        Они шли в молчании довольно долго – дольше, чем обычно. Даже когда пришлось пробираться через бурелом, Хидан не возмущался. Видать, крепко о чем-то задумался. И, черт его дери, заражал этим Какузу, потому что и его мысли теперь крутились только о напарнике.        Да, Какузу отрицал, что привык к Хидану, но ведь он правда привык. И он не любил новые переменные, как, например, такую вот смену настроения.        Как только они вышли на дорогу, Хидан бросился вперед. Превозмогая любопытство, Какузу продолжил идти в своем размеренном темпе. Через пару минут он сначала услышал, а затем и увидел, как Хидан убивает какого-то неудачливого путника.        Это всегда завораживало.        Мир как будто замедлялся, все размывалось и меркло, и только Хидан был чем-то одновременно самым реальным и абсолютно потусторонним. Почти прозрачные, грязные от дороги и крови волосы спутались, по мертвенно бледному лбу стекала капля пота, глаза горели. Горели смертью, чистым ядом, так пронзительно, что становилось трудно дышать. Кожа – мрамор, самый дорогой и искусный, усеянный рваными красными трещинами и белыми полосами затягивающихся ран. Какузу не был похож на ценителя, как Сасори или Дейдара, но он мог уверенно сказать, что то, как убивает Хидан – искусство.        Только в этот раз брови жреца все отчаянней заламывались наверх, а уголки губ стремились вниз, – никакого азарта и жажды крови.        Какузу стоял рядом на протяжении всего ритуала.        Долго.        Дольше обычного.        Глухой укор застрял в горле – мешало предчувствие, что стоит молчать.        Когда они продолжили путь, Какузу косился на нерадивого напарника. Все такой же бледный и молчаливый.        Вдруг Какузу заметил – Хидан не молчал, он молился, закрыв глаза и проговаривая что-то в сжатый в руке амулет. Какузу повернул голову, не скрывая свой изучающий взгляд – все равно Хидан не заметит.        Рука у него немного подрагивала, сводились и разводились брови на лбу. На щеке багровел порез. Надо же, совсем небольшой, а ещё не затянулся.        Какузу отвернулся, выкидывая из головы все глупые, мельтешащие мысли. Несущественно, неважно.        Как бы не так.        По мере того, как они приближались к границе, дорогу стали сопровождать бесконечные поля. Укрыться от палящего солнца было негде, и Хидан снова заныл – водички бы, поспать бы, поесть и остудиться. От ожившего Хидана сердца стали стучать ровнее, мысли улеглись, и Какузу даже позволил себе такую слабость, как устроить привал под мостом небольшой речушки, пересекавшей их путь.        ***        Пару дней прошли спокойно.        Ладно, не "спокойно", но привычно – они ворвались в хранилище одной деревни, добыли древние свитки, за которыми, собственно, и отправлялись на миссию.        Хидан разошёлся, даже на подработку согласился, при условии, что убивать будет он. Нужно больше жертв? Что за весеннее обострение такое?..        Даже тратить время на слабых шиноби не брезговал. И абсолютно не выглядел довольным происходящим.        Какузу до последнего игнорировал это. Но сейчас, стоя над валяющимся на едва различимом в луже крови знаке Джашина жрецом уже добрых сорок минут, Какузу начинал медленно закипать. Они и так изрядно задержались (и неважно, что это из-за подработок Какузу), и тратить время на бессмысленные молитвы было чудовищным расточительством. Им нужно было успеть вернуться на базу до конца месяца, Какузу нужно доделать отчёт по финансам, подвести итоги квартала, распределить бюджет на последующие миссии...        – Хидан, – настойчиво позвал, хмурясь под маской.        Никакой реакции.        Какузу подошел ближе. Ткнул носком ботинка в бок жреца – после такого Хидан, даже когда пытался игнорировать Какузу, всегда взрывался потоком ругательств и обвинений в богохульстве.        И все равно. Сейчас – ноль реакции.        Какузу озадаченно наклонил голову, рассматривая бледного мужчину. Весь в царапинах, ссадинах, синяках.        Это странно.        Какузу опустился на корточки, резко и немного нервно приложил два пальца к шее Хидана, прощупывая сонную артерию. Пульс есть, конечно, есть. Стало ужасно неловко с этого глупого действия.        И все же. Неужели Хидан был в отключке?        Какузу достал штык из груди жреца – тот вышел с неприятным хлюпающим звуком. Заглянул в открытую рану. Ощущалось странно, интимно что ли – смотреть в открытое сердце. Сморгнув странные мысли, Какузу всмотрелся: заживление шло ужасно медленно.        Похоже, больше проблему игнорировать нельзя.        ***        Очнулся Хидан уже ближе к вечеру, лёжа в тени высокого дерева. Сидя чуть поодаль, Какузу наблюдал, как жрец с трудом приподнимается, опираясь на локти, как протирает рукой глаза и сипло выдыхает. И первым делом хватает медальон.        – Какого хрена происходит? – безэмоционально спрашивает Какузу.        Хидан дёргается и поворачивается, сузив глаза. Его рот приоткрывается, а взгляд уходит вниз и вбок. Думает, что сказать.        Как оправдаться.        – Ты почти не регенерируешь, – опережает его Какузу, не давая возможности интерпретировать вопрос как-либо по-другому.        Хидан закрывает рот, резко вцепившись взглядом в Какузу, хмурится, его ноздри раздуваются, рот кривится.        Внезапно он поднимается – дергано, рывками – и отряхивается, озираясь в поисках своих вещей.        – Нужно больше молиться, – цедит сквозь зубы он, бросая быстрый взгляд, который из злобы на долю секунды переходит в отчаяние.        У Какузу дёргается глаз.        – Говори правду.        – Да тебя это ебет? – взвивается Хидан, разведя руками. Сейчас он выглядел непривычно уязвимым, и Какузу это ужасно не нравилось. Хотелось проломить ему ребра, раздробить кости, испепелить и разрезать на части, просто чтобы услышать привычное "Какузу, сколько раз тебе повторять, я бессмертный". Руки чесались, злость закипала.        – Говори.        – Сходи нахуй! – рявкает Хидан, и в ту же секунду его шею сдавливает рука Какузу, удлинённая джионгу.        Хидан хватает ртом воздух, пытаясь разжать руку. Какузу вдавливает его в дерево, медленно надвигаясь.        – Говори.        Хидан хлопает рукой по предплечью Какузу, и тот ослабляет хватку. Жрец кашляет, пару раз жадно вдыхает воздух и сплевывает кровь – ещё с ритуала не до конца зажило.        – В тебе, сука, дело, ебаное ты мудло, – хрипит Хидан, облокачиваясь на дерево.        Какузу замирает в замешательстве.        – Пошли уже, блять, ты же вечно жалуешься, что опаздываем, – чуть ли не взвыл Хидан, сведя брови.        – Во мне? – запоздало повторяет Какузу.        – Блять, нет! В смысле, да, ты, ебаный кусок дерьма, постоянно меня торопишь, и я не могу нормально завершить ритуал!        – Врёшь, – Какузу подходит ближе, не давая Хидану возможности уйти.        – Я не вру! – оскорбленно восклицает он, – Все дело в заповедях! Из-за тебя я их нарушаю!        Он как будто даже выглядит довольным – сказал, не подкопаешься.        – Каких конкретно? – прорычал Какузу. Терпение трещало по швам, он и так превзошёл сам себя по сдержанности. И сейчас, стоя вплотную и чуть ли не вжимая Хидана в дерево, ему ужасно хотелось оплести его тело нитями и разорвать на части, сдавить, сломить, заставить делать то, что он хочет.        Хидан загнанно дышал, глядя прямо в глаза. Долго. Не отводя взгляд.        – "Убей ближнего своего".        Какузу поднял брови и снова нахмурился.        – Но у тебя же нет...        Пока Какузу находился в замешательстве, Хидан ловко вынырнул из плена и, подхватив косу, интуитивно устремился в сторону дороги.        – Мудак ты, Какузу.        ***        В дороге они почти не переговаривались, только при крайней необходимости.        И после очередного столкновения с патрульными шиноби, Какузу не выдержал. Он был кем угодно, но не дураком, а Хидан с каждым днем выглядел все хуже. Постоянные напоминания Какузу о смерти больше не казались такими неуместными.        И это, черт возьми, раздражало. Потому что Какузу привык. Потому что Какузу не хотел другого напарника.        – Сделай это.        Хидан открыл глаза, отвлекаясь от молитвы. Он едва держался на ногах после, казалось бы, простейшей битвы.        – Убей меня.        Глаза Хидана округлились, он застыл, тупо пялясь на напарника.        – Старик, у тебя что, маразм?.. – неуверенно начал он.        Какузу вздохнул.        – Пока я не передумал.        Хидан какое-то время просто смотрел, все так же удивленно и непонимающе. Опустил амулет. Подошёл ближе, щурясь, заглядывая в глаза, внутрь, под маску, под кожу – невозможный взгляд. Оглядел Какузу с ног до головы. Вернулся к глазам. Наощупь достал кунай из внутреннего кармана плаща и, опустив голову, застыл на пару секунд. Потянулся к руке Какузу – заторможенно, осторожно, будто боялся спугнуть момент – и поднял ладонью вверх. Раскрыл и почти бережно, едва надрезая кожу, провел кунаем вдоль "линии жизни". Его глаза прикрывали белесые ресницы, когда он неотрывно следил за проступающей на смуглой руке кровью, и, черт, Какузу жалел, что не видел его взгляд. Дернувшись, Хидан наклонился.        И провел языком вдоль свежей царапины, слизывая кровь.        Какузу, кажется, перестал дышать. Язык был шершавый, мокрый и теплый – такой живой, когда сам Хидан выглядел, как ходячий мертвец.        Только когда его кожа полностью изменила оттенок, окрашиваясь в чёрный и белый, Хидан отступил, пятясь к нарисованному ранее знаку Джашина. Достал из нагрудного кармана складной штык. Только приставив острие к груди, поднял глаза на Какузу.        И, без предупреждения, проткнул сердце.        В глазах помутнело, все органы чувств застлала ужасная боль, сознание ускользнуло – всего на пару секунд, пока сердца перемещались в груди, отторгая пятое, уже мертвое. Плащ на спине натянулся и все-таки порвался, выпуская сгусток чакры с сердцем.        Со стороны послышался протяжный стон, полный наслаждения.        Несмотря на потрясение, Какузу попытался сфокусировать глаза на Хидане. Тот запрокинул голову, читая молитву, и выглядел живым как никогда. Сердца часто и невпопад бились. Пытались подстроиться под новый ритм, но все сбивались, пока Какузу смотрел на мелко подрагивающие ресницы Хидана.        Он ни на секунду не жалел.        Все равно то сердце было от слабого чуунина.