Tu ᴇs un iʍʙéᴄilᴇ, Pᴏuᴄhᴋinᴇ.

Тёплые деньки, солнечное утро, приезд Державина в лицей... Но нет. Пушкину даже в такой день на месте не сидится. Нужно ведь что-то натворить! Украв ключи у Пилецкого, Данзас стоял около спальни своего друга, дожидаясь, когда тот наконец проснется от сладкого царствия Морфея. — Cela aurait pu être plus lent... - тихо проворчал Саша, застёгивая пуговицы рукавов. У Кости же в руках была связка ключей, которую он выкрал для дуэли. — Comme vous le savez, mais ils attendent déjà. - как-то слишком безэмоционально ответил Данзас. — Diable... - шикнул Пушкин, на вид явно огорчён, что даже на дуэль опаздывает... Но тут в его "умную" головушку прилетел вопрос. — Костя.. - тихим шёпотом позвал поэт своего друга. Последний же не ответил, следя за преподавателем и прочими "стариками" в здании на этом этаже. — Данзас! - шёпотом, но громко окликнул Саша, на что его резко опустили вниз, да бы остаться незамеченными. Костя же тихо шикнул на своего неаккуратного друга, но взглядом спросил "что?" — А кто с ним пошёл? - уже тише спросил Пушкин, поняв, что шуметь нельзя. Встав с колен, два парня быстрыми, но тихими шагами поплелись в сторону выхода. Пилецкий в это время уже развернулся, пройдя пару шагов. Но остановился, повернув голову направо, в сторону двух учеников... Парни замерли. Быть пойманным этим человеком - то же самое, что пойти на порку или "карцер". Слава богам, что преподаватель всего лишь смахнул с плеча пыль, повернув голову обратно в сторону коридора... Переглянувшись, парни быстренько убежали к заветному выходу, пока это чудище ушло в другой корпус... Забежав в парадную, ученики слишком громко хлопнули дверями... Мартын Степанович это услышал довольно-таки хорошо. Зайдя в коридор перед выходом, педагог быстрыми шагами направился к источнику звука. Но только-только дойдя до цели, Пилецкий никого не нашел... За исключением какой-то красной книжечки, которая лежала на полу. Подобрав её, там были какие-то дешёвые и глупые стишки, которые даже произведением трудно назвать... Но, одно из "творений" привлекло к себе внимание преподавателя.

«За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно.

И было мне мои друзья,

Так Кюхельбекерно и тошно.»

Что за глупость? Уже многие лицеисты писали красивую и великолепную поэзию, а здесь какая-то частушка от балбеса. Взглянув в окно, глаза преподавателя расширились, увидев ужасную картину... На другом берегу от лицея, Пушкин и Корф проводили дуэль, пока Данзас и Пущин пытались угомонить двух фехтовальщиков... Какой стыд и наглость! Сам император запретил дуэли, а какие-то лицеисты ослушались?

***

— Quelle honte! - с интонацией, но тихо шикнул Пилецкий, доставая ватку и спирт. Пушкин же сидел стоял около стола, пока маленькие капельки крови шли из царапины от шпаги. Взгляд юноши не был со страхом или стыдом... Об этом даже дундук не подумает! Пушкин всегда был резвый и дерзкий, желая быть первым везде, но не в учёбе.. — Как вы посмели ослушаться, Пушкин? Не соизволите объяснить свою дезрость? - уже стоя рядом спросил педагог. Тонкие и ловкие пальцы намочили ватку с спиртом. — Я не..- Вхмрф..! - резко шикнув, Пушкин попытался отстранить лицо от причины боли, но пальцы сжимали его за подбородок, не давая отвернуться. Из-за взаимодействия спирта с ваткой шло маленькое покалывание и щипание, отчего и казалось это болью. — Вы - болван, Пушкин. - цокнул языком Пилецкий, продолжая обрабатывать рану. Несмотря на тихие попытки попытки лицеиста выбраться, педагог тыкал ваткой в ранку, заставляя ещё сильнее дёргаться от мелкой боли. — Хмрф.. Больно..! - тихо промямлил Пушкин, а щёчки его были сжаты, отчего и выходили слова очень-очень смешными и глухими. — Вы сами виноваты. - продолжал свою мысль Пилецкий. Он уже закончил обрабатывать ранку, но тыкать в Пушкина было... Смешно. Такой смешной, так ещё и маленького роста, будто 8-летний ребёнок. — Если вы опять ослушаетесь или натворите глупость... - на секунду, преподаватель прервался, смотря на лицеиста перед собой. - сами знаете, что будет. — Двхф... Я понял.. - тихо брыкался Пушкин в силу своего характера. Но, когда его отпустили, лицеист, как и ожидалось, отпрянул почти что на метр.

А ведь Пилецкий ещё не знает, кто готовил Гоголь-Моголь и разрисовал его портрет...