absolutus

образность сознания – это почти что грех. это всегда абсолютно бессмысленные порывы слов, так и не нашедших выход в чем-то большем, чем очертания, нарисованные дрожащей рукой пытающегося прийти в форму инсультника. образность сознания – это чувствовать себя ребенком, даже если жить осталось уже меньше, чем ты прожил. он не уверен, правильная ли это дефиниция, но это однозначно точно его исключительная коннотация. потому что в мире, оказывается, слишком много того, что не поддается объяснению и уж точно не может быть уложено и обернуто в слова. это немного раздражает вечно голодный мозг. потому что время – это социальный конструкт. его не существует, они все его выдумали, они все собирают этот беспощадный пазл в течение долгих-долгих лет, которые вдруг перезвоном колоколов отсчитывают панихиду по каштановой сальной головушке. джейс не может смотреть на него и не чувствовать. у него сердце огненное, у него сердце трепетное, оно сжимается и сокращается, выбивает пробки сознания и оставляет горькое послевкусие непонятного отношения. ему без виктора – как-то слишком холодно, как-то слишком неправильно, как-то слишком пусто. когда они работают бок о бок сутками напролет, это становится почти брачным обетом. в горе и радости, в богатстве и бедности, в жизни и смерти. это вдруг кажется неверным аллюзийным рядом, который даже диалог культур не смог бы передать правильно. талис ладонью перекрывает сторону шеи, где сумасшедше гудит его пульс. он сосредоточивается на задаче под рукой, многофункциональность – это проклятие и благословение. они болтают о кротовых норах и черных дырах, пока мел хрустит наравне с пальцами. и он смеётся, когда виктор в задумчивости надкусывает этот истертый белый карбоно-сульфатный кальций и морщится. он отплевывется и это так нелепо, что почти мило. виктор утюжит губы в эмпатично-насмешливой манере, когда джейс жалуется. он делает это нечасто, но каждый такой случай отсеивается в памяти в отдельную составляющую викторовой личности, чтобы потом отрефлексировать чужое пагубно-доброе влияние. они – бок о бок, плечом к плечу, даже почти не-романтично рука в руке. он чувствует как эти нити вперемешку с синапсами и артериями переплетаются. это запредельное влияние друг на друга и он не может понять, хочется ли ему прижаться к его груди и уснуть или всё-таки слышать полный энтузиазма голос и блеск глаз. виктор иногда ловит костлявыми пальцами мысль о том, что у них такой схожий цвет глаз. иногда он думает о вселенных, о их хитросплетениях, но потом возвращается на землю и пробует перебирать ногами по полу. категоричность считается одной из категорий пунктов плохого ораторства и узколобости. поэтому вокруг себя стоит впитывать каждый вариант развития событий, каждое разветвление, чтобы дойти до результата, который окажется рабочим. даже если на это придётся убить целую жизнь и еще пару таких социально ограниченных отрезков времени. виктор рассматривает джейсовский профиль и думает: а что они будут делать дальше? когда доведут это всё до ума и не останется пылающей идеи на двоих? придумают ли они что-то новое? доживёт ли он вообще до кульминации исследования? ему без джейса – как-то удручающе спокойно. не мирской дзен, не познание вселенского заговора. просто пусто и не так уж и интересно. тогда они оба встречаются взглядами, молчат, а на языке вертится только одно – разделяющее их соединение нельзя обозначить. они придумывают новое друг для друга. для стеклянно-вольфрамового «мы».