минута

артём просыпается от резкого писка. противного такого, протяжного и заставляющего инстинктивно прикрыть уши ладонями. перед ним стол, заваленный кучей колюще-режущих, а концы каждого из них чересчур весело поблескивают в мигающем желтоватом свете ламп. перед ним железные плохо обделанные прутья создают сетку. перед ним за сеткой другой человек, перед глазами которого предстаёт всё то же самое. краснов нервно дёргается на стуле и тянется руками к голове. на виски ужасно давят заострённые металлические концы стержней, прикреплённые к туго затянутому на макушке шлему. сбоку телевизор. старый, выдающий больше помех, чем действительной картинки, и артём вздрагивает, когда из прогнивших динамиков раздаётся неестественный, эхом разносящийся по небольшому помещению голос, о котором парень так много слышал по радио. «сыграем в игру» интонаций в голосе нет, но смысл, скрытый за словами, вызывает дрожь. мужчина напротив краснова резко хватается за решётку, запуская пальцы в широкие проёмы. — что за хуйня, блять? — его буквально трясёт, а глаза наливаются кровью. — эй, ты, там, в телеке. освободи меня, быстро! а ты хули стоишь, придурок? — мужчина переводит взгляд на застывшего артёма. краснов машет головой из стороны в сторону и хватается трясущимися руками за острый край своей половины стола. слова находиться не собираются. «устройства на ваших головах — символ капкана, в который вы ловили других. вы завлекали людей мыслями о свободе и вымогали у них деньги, прекрасно осознавая, что доходы должников ограничены. вы надеялись обобрать несчастных до нитки, не так ли?» механический голос врезается в сознание, и артёму кажется, что если он выживет, то никогда не сможет избавиться от этого тембра в голове. краснов исподлобья смотрит на мужчину, а тот от ярости буквально зеленеет. записанный риторический вопрос ожидаемо остаётся без внятного ответа, и кукла продолжает открывать рот. «вы были хищниками, но теперь вы в роли жертв. теперь вы сполна расплатитесь за всё своей кровью. весы — единственный путь к вашей свободе» артём переводит взгляд на расстояние между решётками и только сейчас замечает ржавые железные чаши, свисающие над столами. осознание приходит случайно, краснов не задумываясь подносит руку ко рту и прикусывает костяшки. хочется взвыть. «однако выйдет отсюда только один. и только пожертвовав собственным кровоточащим мясом. инструменты перед вами заточены и готовы вонзиться в мягкую плоть» натужный вой в помещении всё-таки раздаётся. мужчина опускается на колени, бормочет что-то под нос, а на артёма пялит волком. «у каждого из вас всего лишь минута, и, когда стрелка таймера укажет на ноль, тот, кто сбросит на весы больше всего мяса, избавится от капкана. а другой умрёт, потому что стальные винты раздавят его череп» у краснова кровь стучит в ушах так сильно, что заглушает мысли. руки судорожно хватаются за винты у висков, пытаются отодвинутьвыгнутьсдёрнуть, сделать хоть что-нибудь, пока таймер на стене отсчитывает секунды. сорок... тридцать девять... тридцать восемь... резкий крик, следом за которым раздаётся скрип — чаши весов сдвинулись. артём потерянно смотрит на свою взлетевшую металлическую тарелку, а потом перемещает взгляд на мужчину. на то, что осталось от мужчины. он сидит на коленях, в руках — нож, а живот — кровавые ошмётки. на чужих весах краснов замечает пласт жира. бледно-розовый, изгвазданный в крови. завтрак выходит, сопровождаясь новым скрипом. двадцать три... двадцать два... двадцать один... артём ловит на себе замыленный взгляд мужчины, имя которого узнать так и не удалось. у артёма, возможно, при виде человеческого мяса и плесени на стенах мизофобия переходит в гемофобию, а та создаёт ещё несколько придурошных концепций следом. артёма мутит, завтрак закончился, осталась только противная белая слюна. артёма шатает, когда он делает короткий шаг к столу. блеск ножей, пил и топоров теперь кажется ещё более странным. привлекающим. насмешливым. шестнадцать... новый скрип. пятнадцать... краснов хватается за нож. резко, стараясь не задумываться даже на секунду, заносит его над левой ногой, но тот падает из вспотевших дрожащих рук. артём дёрганными движениями вытаскивает ремень из шлёвок. двенадцать... парень затягивает ремень выше локтя и вцепляется в него зубами. больше для себя, чем чтобы действительно остановить кровь. топор в руку ложится мягко, гладкое дерево ощущается удивительно тёплым. девятка на таймере сопровождается криком. адреналин скачет в крови, доходит до самой крайней клеточки тела, а левая рука свисает, обрывает своим весом незадетые лезвием сухожилия и приземляется на весы. перевес очевидный. последнее, что слышит артём, — животный, резко оборвавшийся, вой и глухой звук падения, сопровождающийся звоном полетевших со стола предметов. последнее, что видит артём, — собственную руку, пальцы которой свисают с края чаши. последнее, что ощущает артём, — чью-то крепкую хватку на рёбрах и мягкость губ на лбу. просыпается парень в больнице. под всё такой же противный писк, и дежавю накрывает волной. краснов дёргается на кушетке да скатывается с неё на твёрдый пол под апогей протяжности писка — слетевшие датчики перестали улавливать человеческое тело. артём пытается закрыть уши ладонями, как в детстве, как тогда, но пальцы левой руки почему-то не слушаются и никак не могут коснуться уха. артём опускает голову вниз. и не может подавить крик. дальше легче не становится. дальше обезболы, операции, сочувственные взгляды, испуганное «как оно, там?», предложения об анонимных интервью и тяжёлые взгляды полицейских. дальше уход в тень, закрытие блога, прохождение первых попавшихся курсов и фриланс. дальше огромные счета за электроэнергию (артём вкрутил новые яркие лампы, и ему предельно плевать на энергосбережение), боязнь заглянуть в зеркало, принятие ванны два-три-четыре-пять раз в день, два робота-пылесоса и пипидастр на столе. дальше «пожалуйста, вы не понимаете, мне очень нужно» с синяками под глазами и лопнувшими капиллярами в пять утра в круглосуточной аптеке, успокоительные без рецепта и долгие переглядки со стеной. дальше задёрнутые шторы, разговоры с доставщиками через дверь, и мусорный пакет со всеми колюще-режущими шуршит и скрипит, когда катится по мусоропроводу. хлеб теперь только нарезной. через месяц самоуничижения, жизни на грани существования, артёму на почту приходит письмо. в ебануто-ярких оттенках, со странными фотографиями и оцифрованной подписью. текста много, а воды в нём столько, что к середине краснов чувствует себя вновь вымытым, но главное он улавливает: «бобби даген приглашает вас посетить реабилитационное собрание для жертв пилы». артём думает, что готов предложить бобби дагену свои услуги копирайтера. артём хочет спросить о том, не ахуел ли бобби рассылать такие письма средь бела дня? артём считает, что бобби — тотальный пиздабол, потому что после грязи, въевшейся не просто под кожу, а в саму суть существования, после убийства, когда от запоздалого осознания трясутся поджилки и хочется прийти в полицейский участок, чтобы законопослушно протянуть руки — руку — вперёд и загреметь в тюрьму-психбольницу-да-куда-угодно-блять, лишь бы не сидеть в одиночестве и одновременно с этим не трястись в панике с мыслями о существовании в обществе... после всего этого и чего-то более глубокого, залезшего под кожу, так оптимистично смотреть в будущее, смеяться на интервью и писать книги невозможно. артём в этом уверен. весь день моросит дождь, на здании, в котором будет проходить собрание, отваливается штукатурка, а артём пришёл на два часа раньше, чтобы не встретиться с вываливающимися на улицы толпами людей. артём стоит под козырьком, запахивает куртку посильнее и не хочет заходить. ещё артём курит. или не курит. тащит из пачки сигарету, делает две затяжки и тут же тушит её о мусорку. выкидывает. через несколько минут тащит ещё одну. краснов в своих нервных привычках уже не разбирается и логику не ищет — просто делает, пока хоть что-то в этом мире держит его на плаву. — у вас всё хорошо? вы на собрание? к артёму подходят сбоку. парень тут же теряется, выбрасывает только вытащенную сигарету и судорожно трёт ладони о джинсы. — я... гхм. да, да, всё хорошо, — краснов тянет нервную улыбку, оборачивается да быстрым взглядом обводит мужчину перед собой. ничего выдающегося. — просто.. просто не хочу заходить. внезапно вырвавшаяся честность обезоруживает только самого артёма. мужчина перед ним — благочестие в зарождении — делает вид, что красновскую слабость не замечает, ухмыляется по-лисьи, буквально игнорируя оружие артёма-краснова-поражения в собственных руках, и тянет парню невскрытую упаковку мятной жвачки. — от вас несёт на весь квартал. артём пачку в руку берёт просто потому, что дают и смотрят выразительно голубыми глазищами куда-то под кожу. ровно туда, где обосновалось то самое непонятное, неклассифицирующееся и ноющее. под чужим взглядом оно как будто успокаивается, чуть ли не ластится, а потом принимается визжать ещё противнее, стоит только мужчине скрыться за тяжёлой дверью. краснов отсутствующе крутит упаковку между пальцев ещё пару минут и в конце концов с нервным «да ну его нахуй» выкидывает её в мусорку, в которой покоятся его прошлые попытки в нормальность. куртку в гардероб он не сдаёт. прижимает её ближе к себе вместе с поясной сумкой, когда проходит мимо скалящейся старушки, да быстро забегает в нужный зал. стол с чаем и конфетами сбоку, десять стульев в кругу по центру помещения и везде камеры. артём сглатывает тяжело, думает о том, чтобы съебаться, пока не заметили, но люди возле камер, люди в кругу, натянуто улыбающийся человек в середине круга, — бобби даген, краснов узнаёт, — одновременно поворачивают головы. все смотрят на него. все смотрят на его понуро опущенные плечи, изучают его испуганный взгляд и перевязанный свободный рукав рубашки на том месте, где должна быть рука. все замечают синяки под глазами и торчащие ключицы. артём сглатывает, в горле стоит ком и всё, что в желудке было, хочет выйти вместе с ним наружу. по спине катится капля пота и впитывается в ткань джинсов на заднице. пять пальцев, крепко вцепившихся в мокрый полиэстер, подрагивают. до тех пор, пока на плечо не опускается тёплая костлявая рука, заставляя краснова вздрогнуть. никто на него не пялится — смотрят немного заинтересованно, но больше просто пытаются убить время до начала собрания. — ну чего же вы, — уже знакомый хриплый баритон раздаётся совсем возле уха. — давайте присядем. артём кивает. свободных мест рядом не оказывается, и краснов восхищённо наблюдает за тем, как мужчина просит какую-то девушку передвинуться. улыбается ей, гладит по плечу, а в голосе ни тона напряжения. артёму кажется, что вести собрание должен был бы именно этот человек. артём смотрит на него внимательно и задумывается над тем, что именно сделал с ним пила. — александр, — мужчина скрипит стулом, когда тащит его ещё ближе к артёму, и тянет руку. — шепс. — артём краснов, — парень пожимает руку в ответ и радуется, что он правша. отруби он себе правую руку — неловких ситуаций при знакомстве было бы не избежать. нервный смех застывает в зародыше, давая вырваться лишь краткой улыбке в уголках губ. артём надеется, что она хотя бы похожа на доброжелательную. весёлый бобби начинает собрание. читает монолог о пройденном им пути, а краснов представляет себе, как долго этот придурок учил все эти фразы. в том, что они заучены, парень не сомневается ни на секунду. осторожно смотрит по сторонам, но в глазах остальных жертв мелькает что-то удивительно похожее на надежду. артёму противно до дрожи, пока он не натыкается на голубые переливы совсем рядом — александр сидит, скрестив руки на груди да закинув ногу на ногу, и краснов готов отдать вторую руку на отсечение, что мужчина тоже осматривается. проверяет всех на искренность и доверчивость. — какой же бред, — артём шепчет на пробу, скорее себе под нос, стоит только бобби начать о всепрощении и новой жизни. взгляд шепса на нём застывает буквально, а чужую заинтересованность краснов чувствует на физическом уровне. — вы так считаете? — александр не стесняется, наклоняется ближе. вновь шепчет прямо в ухо. — да, — на выдохе и выразительный кивок. артём своего взгляда от бобби так и не отрывает, но исходящую от мужчины ауру довольства улавливает превосходно. в кругу сидят действительно многое пережившие люди. люди убивавшие, люди, находившиеся на грани жизни и смерти, не спящие по ночам и боящиеся мира. когда краснов шёл на собрание, он надеялся почувствовать родство — на каждого здесь приходится одна единственная общая травма, одно имя и одно хнычущее «нет» в самый тёмный ночной час. но среди разваливающихся одиночеств, так и не сумевших вернуться в мир, артём чувствует себя ещё хуже. жить с осознанием собственной слабости, приравнивать себя к ноющим ничтожествам — унизительно. и необходимо. кто-то здесь ломал себе пальцы, ковырялся в глазах, вырезал из чужих тел ключи и не смог понять самого важного — чем он это заслужил? диллеры, взяточники, воры и артём краснов. диллеры, взяточники, воры и продажник. слушать исповеди, нацеленные только на самооправдания, парню не нравится. это злит, выводит из себя, и артём резко вскакивает с места, привлекая к себе внимание. — вы все... чёрт возьми, какие же вы все ублюдки, — краснов машет культёй и шипит, брызгая слюнями куда-то себе под ноги. — вы убивали людей, обманывали, оставляли ни с чем ещё до пилы. а я... я, блять, был таким же, — правда врезается в мозг куда больнее, чем топор в руку. — но всё то, что я пережил, помогло мне понять, как именно нужно жить. на что быть нацеленным, понимаете? ваша прошлая жизнь — ёбанное дерьмо, а сейчас вы не можете справиться с её собственными последствиями. не с последствиями ваших испытаний, а с тем, до чего вы сами себя довели. артёму плевать на то, что ему могли бы сказать в ответ. у артёма чужие тупые оправдания уже в печёнках сидят, и парень просто разворачивается для того, чтобы свалить из этого цирка как можно быстрее. но ещё не привыкший к внезапному перевесу с одной стороны тела вестибулярный аппарат подводит, а ноги спотыкаются о недалеко уехавший стул. спасает от позорной встречи лица с полом крепкая хватка за плечо. александр помогает артёму подняться, и его пальцы, аккуратно вылавливающие торчащие рёбра под одеждой, почему-то кажутся ужасно знакомыми. вмиг покрасневший краснов не задумывается — дёргается из чужих объятий и пробкой вылетает из помещения. — не поджигайте — и я вас подвезу. артём, стоящий под одним из деревьев в парке напротив реабилитационного центра, опасливо смотрит на шепса. оглядывается по сторонам, залипает на свои грязные кроссовки, в которых застыл прямо по центру островка насквозь мокрой травы, и переводит взгляд на лакированные сапоги александра. — вы за мной следите? — получается как-то сквозь зубы, агрессивно, а дилемма о необходимости сигареты разрешается сама собой — дым разносится ветром, и на траву с шипением прилетает небольшая порция пепла. — нет, по-моему, вы меня не так поняли, — александр с усмешкой качает головой и смотрит как на неразумного ребёнка, совершившего глупость назло. — я пошёл за вами, потому что согласен с вашей идеей. пила несёт в этот мир справедливость. артём закашливается. такую хуйню он явно не нёс. — то, что миру нужно меняться, — факт. то, что людям нужно менять свои жизненные ориентиры, — факт. то, что произошедшее со мной помогло мне это понять, — факт. но из этого не следует то, что я или другие могут теперь спокойно жить в этом мире. менять мир и людей можно по-другому, не запугивая их до усрачки и не заставляя убивать друг друга. краснов говорит это тихо, смотрит себе под ноги и не может видеть, как с лица александра сходит довольная усмешка. и как она возвращается, стоит только парню поднять взгляд. — вы думаете, люди могут понимать что-нибудь по-другому? не через боль? — шепс склоняет голову к плечу, а артём неуютно переминается с ноги на ногу. кроссовки промокли насквозь. — да даже если и через боль, — уступает он тихо. — я не думаю, что человек может заслужить отрезанную ногу или выдавленный глаз. — это очень интересная тема для дискуссии! — александр неожиданно хлопает в ладони, и краснов роняет сигарету прямо в траву. — позвольте я вас всё-таки довезу. артём не уверен, чем именно он руководствуется, когда садится в машину незнакомца и называет свой точный адрес. артёму кажется, что он ёбнулся окончательно, и парень вспоминает сразу все подкасты, в которых говорится о том, что маньяки всегда ведут себя как самые милые люди в мире. взгляд краснова начинает судорожно носиться по салону — один дёргающий головой дракон на приборной панели, две иконы, три подставки под бутылки, четыре кресла, пять пальцев на колене. теперь в обратном порядке. пять пальцев на колене, четыре кресла, тр—... — спросите. короткая фраза глубоким грудным тембром — и артёмовской паники как не бывало. парень пялит потрясённо на чужой, словно вырезанный из бумаги, острый профиль да выдыхает, не задумываясь: — у вас вся машина пропахла сигаретным дымом, а моё курение вы хотели пресечь на корню. почему? — не хотел, чтобы мой дым мешался с вашим, — александр тихо смеётся и качает головой. — спросите другое. важнее. — что случилось с вами?.. в смысле, испытание, пила... — собственный голос кажется чужим. — а это я расскажу вам позже. ещё время. и краснов прикусывает язык. сначала «позже» оказывается милыми ежедневными переписками: «как вы сегодня себя чувствуете?», «всё также дымите своими дерьмовыми сигаретами? попробуйте что-нибудь получше», «давайте перейдём на «ты», артём», «чем ты сегодня занят? может быть, встретимся?». краснов не понимает в какой момент, но эти сообщения он начинает ждать с нетерпением, пишет сам, интересуется и кидает стикеры с котиками. саша — как начинает называть мужчину артём — оказывается умным и приятным собеседником, но тему пилы и собраний они не поднимают больше ни разу. краснов на них не ходит, а саша всегда отвечает ему сразу же. даже в то время, когда эти сборища должны проводиться. хотя шепсу ничего не стоило бы просто достать телефон и начать переписываться — артём в этом уверен. затем «позже» перерастает в вечерние посиделки под глупые фильмы в квартире саши и сеансы массажа, когда у краснова начинает ныть рука. парень множество раз стесняется, зажимается и не даёт трогать культю, но саша никогда не давит. гладит аккуратно по лысой макушке да говорит о том, что просто хочет помочь и готов ждать столько, сколько потребуется. смотрит при этом так проникновенно и честно-честно кивает, что артём сдаётся. жмурится, сам смотреть не хочет, пока чужие тонкие пальцы нежно обводят шрамы, перевязывают бинты или осознанно давят на зажатые мышцы. ещё «позже» саша выводит краснова в люди. сначала в кафе и кинозалы, прижимает к себе аккуратно, когда каким-то шестым чувством ощущает начало артёмовских сенсорных перегрузок, и шепчет на ухо о том, что артём молодец, старается, учится. артём чувствует себя балластом, стыдится того, что его необходимо вот так — по-детски глупо — успокаивать, не понимает, что шепсу от него нужно, но послушно старается и учится. получать похвалу приятно. однако к ножу краснов подходить отказывается практически агрессивно. пялит исподлобья, когда саша тянет его рукоятью вперёд, и резко машет головой из стороны в сторону. — чш-ш, — шепс внезапно оказывается близко-близко да останавливает артёма, прижимаясь ладонями к щекам. — встряхнёшь красивую головушку. краснов краснеет опять, хочет из чужой мягкой хватки вырваться, но саша оказывается быстрее и прижимает поправившегося артёма ближе к себе. ведёт пальцами по рёбрам, которые выделяются уже не так сильно, а краснов всё никак не может понять, почему этот жест таким знакомым кажется. — давай сыграем. сегодня мы вместе готовим ужин. ты всё нарезаешь, а я выполняю любое твоё желание. — любое? — абсолютно. чужие голубые переливы оказываются слишком близко, стоит только краснову поднять голову, которой он до этого, сгорбившись, прижимался к костлявому плечу. а губы с такого расстояния кажутся удивительно мягкими. артёму хочется попробовать. — поцелуй меня. и саша тянется. проводит острым носом по щеке, касается её короткими поцелуями, а потом... звонко чмокает в лоб, слегка приподнимаясь на носочки. — это демоверсия. артём весело смеётся, неуверенно хватается за нож и абсолютно не задумывается, что мягкие губы на лбу тоже показались удивительно знакомыми. но даже фраза «давай сыграем», которой саша так часто пользуется в обычной жизни, в этот раз не заставила неуютно передёрнуть плечами. теперь «позже» обращается в союз. краснову не хочется использовать термин «встречаться», потому что его прошлые отношения никогда не задавались, но называть их просто близкими друзьями не получается тоже. артём принимает множество утренних поцелуев, поцелуев за завтраком и ещё больше случайной тактильности. саша словно ни на секунду не хочет отпускать краснова, а сам парень находит это невообразимо милым. он тянется в ответ, ластится найденным на улице котом и чуть ли не мурчит, стоит только саше привычно устроить пальцы на красновской культе. поцелуи выходят за грань довольно быстро. артёму нравятся осторожные поглаживания, короткие касания губ и эти честные чувства в сашиных глазах. поэтому парень не останавливает шепса, когда тот превращает массаж во что-то больше. приторно-сахарное настолько, что краснов случайно представляет, как все его зубы вываливаются разом. почему-то ему кажется, что саша бы не бросил его даже тогда. саша, нежно прижимающийся щекой к красновскому лбу. саша, слизывающий пот с чужой груди. саша, насаживающийся на член артёма и чувственно смотрящий на парня из-под полуприкрытых ресниц. саша не бросил бы его никогда. и такая любовь ощущается привилегией. — и всё-таки, — шепс дымит сигаретами прямо в открытую форточку, а артём занимается тем же, но развалившись на кровати. теперь у них один дым на двоих. — ты всё ещё не передумал на счёт правильности действий пилы? краснов такого вопроса не ожидает. парень напрягается, хмурится, обводит внимательным взглядом свой обрубок, который нормально воспринимать смог начать только из-за саши, а потом смотрит на шепса. на застывшую античную статую — не меньше. и отвечает честно: — сейчас я думаю, что пила не может быть прав от слова «совсем». люди могут изменяться и без боли. например, с помощью любви, саш. пусть это звучит слащаво, но я не знаю, что бы я делал без тебя. я знаю, чем бы я мог заняться, будь у меня две руки, но я не знаю, что бы я делал без тебя. артём поднимается, чтобы подойти к саше и уткнуться тёплым носом в прохладный затылок. артём не замечает, как в сашиных пальцах ломается сигарета. (неужели я переборщил? был слишком... милым? ты не можешь, — слышишь, тём? — не можешь сейчас перестать в меня верить. в любого меня. у тебя тонкая кожа, сквозь которую красиво просвечивают вены, у тебя идеальная линия челюсти и практически симметричное лицо, а в твоих глазах всегда должно быть восхищение, тём. оно так тебе идёт. я хочу, чтобы ты наслаждался вместе со мной. каждым криком, каждой порцией мороженого, каждым витком справедливости и каждой выкуренной на двоих сигаретой. ты должен быть возле меня, тём. всегда. я такой же твой, как и ты — мой. одни секреты, одно прошлое, одно будущее. ты должен меня понять, ты должен в меня уверовать — иначе не будет «нас»: ни тебя, ни меня) краснов не чувствует, как саша проснулся посреди ночи и внимательно рассматривает его лицо, проводя кончиками пальцев по каждому миллиметру, — выискивая такие нужные и такие привычные очертания. краснов не чувствует, как к его носу и рту подносят тряпку, пропитанную хлороформом. не чувствует аккуратного поцелуя в лоб — так целуют покойников. просыпается артём в подвале. где-то рядом раздражающе капает вода, а ногами и рукой не пошевелить — их крепко держат прикованными к стулу металлические ободки. парень чувствует на голове тяжёлый шлем, а языком ощущает ржавчину железных пластин, плотно прижатых к зубам. краснов пытается дёргаться, металл больно впивается в ноги, но парень не перестаёт. и снова. и снова. и снова. артём слышит, как в другом конце подвала хлопает дверь. он успокаивается моментально, напрягается до боли в мышцах и готовится к концу. не понимает почему. не понимает зачем. всё ведь в его жизни шло так, сука, хорошо. неужели в этот раз пила решил убить его за то, что он занимает чужое место возле саши? (чш-ш, маленький мой. осторожно. я не хочу ранить тебя сильнее необходимого. ты делаешь это сам) — я думал, что ясно донёс до тебя свою идею. я внимательно следил за твоими успехами, но ты свернул не туда. пришло время напомнить тебе о том единственном способе, с помощью которого можно изменить мир. саша внимательно смотрит на артёма через прорези в свиной маске. саше немного стыдно видеть неприкрытую панику в родных карих глазах, но другого выбора нет. а артём улавливает в речи, произнесённой механическим, изменённым голосом, моменты их с шепсом последнего разговора. и тут же дёргается вперёд. — ты... уёбок... я, я всё сделаю, ясно? только не трогай сашу, мразь. саша с усмешкой качает головой. он честно тронут. — на столе лежат две вещи, которые помогут тебе снять намордник. у тебя есть ровно минута для того, чтобы сделать это, а иначе твою голову просто разорвёт на части. шепс не затрудняет себя долгим описанием правил. всё и так очевидно, а артём нужен ему не там, в очередном устройстве в роли наказанного, а рядом. в таком же балахоне, в такой же маске и разделяющий его идеи. саша жмёт на кнопку пульта в руках, и красновские путы раскрываются. резко вскочивший со стула парень внимательно осматривается, замечает тут же начавший отсчёт таймер и в два широких шага подходит к столу. чтобы заорать во всё горло, опускаясь на корточки да хватаясь за голову. одной рукой. на столе действительно две вещи — скальпель и рентгеновский снимок. снимок культи, в которую сейчас вшит ключ от намордника. артём на полу воет, давится соплями, а на таймере сорок секунд. краснов только недавно смог заставить себя привыкнуть к двум пересекающим плоть шрамам. краснов думает, что это хороший, пусть и болезненный, способ сдохнуть нахуй. краснову кажется, что без вовремя оказанной должной медицинской помощи руку ему ампутируют по плечо, а новый взрыв истерики идёт следом. артём считает, что таким он точно никому не сдался. у артёма в мыслях родные голубые глаза и глубокий бархатистый тембр, рассказывающий о том, что артём молодец. артём со всем справится. тридцать секунд. парень на ноги поднимается кое-как, его шатает, и он прижимается здоровым плечом к стене. скальпель в руке дрожит, а снимок размывается. краснов неаккуратно трёт глаза, чтобы избавиться от пелены. где-то справа. то ли выше, то ли ниже... артём не думает, что разница уже имеет место быть. первый надрез получается ужасно болезненным, парень вновь падает на колени, а скальпель из руки выпадает. двадцать секунд. надрез выглядит длинным, и времени практически не остаётся. успевшие забыться мизофобия с гемофобией возвращаются одновременно, вчерашний ужин выходит прямо на колени, а рука уже тянется к порезу. ногти раздвигают ровные края, и пальцы заползают под кожу. под собственное мясо. пытаются судорожно нащупать маленький ключик. девять секунд. ключ на ладони. он скользит в лужице крови и неосторожно выдернутых кусочков жира, но артём кое-как ловит его перед падением на пол. сознание происходящего уже не выдерживает, а трясущиеся пальцы пытаются найти замок на затылке. труднее всего вставить и повернуть ключ. пять секунд. четыре. три. раздаётся заветный щелчок, а ловушка срабатывает в воздухе, приземляясь в тот угол, куда её неосторожно закинул артём. на краю здравомыслия раздаётся до боли родное: «вот это мой мальчик». родные руки гладят рёбра. мягкие губы касаются лба. на этот раз парень просыпается не в больнице. очередной подвал с плесенью по углам, но теперь артём не привязан. боли в руке он тоже не чувствует. не хочет смотреть, что от неё осталось. — ты был молодцом. теперь-то ты всё понял? нет. нет. нет. нетнетнетнет. нет. НЕТ. краснов дёргается всем телом так резко, что слетает с кушетки. приземляется на пол левым боком и стонет от резкой боли. — тём, ну ты чего? аккуратнее ведь нужно быть. прямо на него идёт саша. тот самый саша, который обнимал его ночами. тот самый саша, который шептал в затылок о том, что всё будет хорошо. его саша. терпевший все истерики и в первые разы спрашивавший разрешение перед поцелуем. артём может выдать только вой. нечеловеческий, болезненный. надрывный крик того, кого предал самый родной человек. парень пытается отползти, но вновь заваливается на раненый бок, а саша быстрее. саша всегда был быстрее. — маленький мой, чш-ш. не плачь, всё будет хорошо, мы ведь теперь будем рядом друг с другом всегда. краснов не заметил скатившихся по щекам слёз. предательское тело привычно хочет отозваться на ласковые прикосновения, но мозг видит только чёрный балахон и капли крови на чужой щеке. смотреть в глаза артём не хочет. он думает о том, что саша бы не бросил его никогда. теперь это осознание больно сдавливает виски и оставляет привкус горечи на языке. — я понимаю, что ты не ожидал. но у меня есть для тебя маленький подарок. я думаю, он поднимет тебе настроение, — саша говорит мягко, прижимается лбом к щеке артёма и размазывает по ней чью-то кровь. краснов послушно кивает. он не совсем уверен, что именно стоит делать, когда оказывается, что твой парень серийный убийца. пытавшийся убить тебя дважды. артём давит новые слёзы и всхлипы. какая же он грёбаная тряпка. что же саша с ним сделал? шепс аккуратно, подхватив краснова под здоровую руку, ведёт его в комнату с экранами. кучей и кучей экранов. парень непроизвольно вздрагивает, когда замечает на некоторых телевизорах комнаты, которые красочно расписывали выжившие по радио и телевидению. артёму сложно воспринимать новую реальность, когда он всё ещё накачен обезболом. — узнаёшь его? — саша усаживает краснова на кресло и указывает на один из экранов. грёбанный бобби даген вырывает себе зуб. собственноручно. артём уверен, что его бы вырвало ещё раз, если бы было чем. — бобби здесь, у нас, в первый раз. он ведь продажник. такой, каким был ты. и только ты тогда, на собрании, понял, какое он дерьмо, представляешь, тём? артём не представляет. артём не представляет, как можно прожить бок о бок с серийным убийцей год и не понять, кто он на самом деле. артём кивает, как будто представляет, и мысленно сочувствует бобби дагену. но здесь они сами по себе. — саш? — что, мальчик мой? — здесь... холодно. и рука, — краснов криво машет культёй, которая медленно начинает зудеть. — подожди немного, я сейчас вернусь. саша мягко улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать артёма в лоб. парень правой рукой перехватывает шепсовскую голову за волосы да тянет к губам. саша ухмыляется, но целует послушно туда, куда направляют. мягко проходится языком по кромке чужих зубов, и краснов готов представить, что они на самом деле на светлой кухне, но фантазию обрывает крик бобби дагена из колонки. грёбаный бобби даген. саша тут же отрывается от артёмовских губ, задорно подмигивает и отворачивается. для того, чтобы распороть скальпелем шею любимого человека, требуется всего лишь минута. пять секунд, чтобы нащупать скальпель, забытый после испытания в кармане. десять секунд на то, чтобы решиться. сорок секунд необходимо потратить на последний поцелуй. забыться в нём и пожить в счастливой фантазии хотя бы пару мгновений. последние пять секунд уходят на рывок и касание. для того, чтобы распороть собственную шею, достаточно пяти секунд. артём знает, что он делал бы, будь у него две руки. артём не знает, что он делал бы, не будь у него саши. и узнавать не собирается. «маленький мой, чш-ш. не плачь, всё будет хорошо, мы ведь теперь будем рядом друг с другом всегда»