Проблемы первой влюблённости

Акутагава Рюноске ненавидел шумных людей, море и то странное жжение в груди, которое появлялось при виде человека, сочетавшего в себе всё вышеперечисленное. Накахара Чуя ворвался в его жизнь с грохотом распахнувшихся дверей склада, посмотрел невозможно-голубыми, будто чистая морская вода, глазами, и ушёл, прихватив с собой наставника и что-то ещё, чему Акутагава пока не нашёл названия. С тех пор он не узнавал сам себя. Наравне с желанием получить признание, услышать, что он прожил эту жизнь не зря, встало другое, гораздо более непонятное. Оно говорило: "Погладь рубашку, ты должен выглядеть лучше всех". Оно кричало: "Помойся, ты что, собираешься показаться ему в таком виде?!" Оно шептало: "Поменьше крови. Если до него дойдут слухи о нас, он может испугаться". Оно раздражало так сильно, что Акутагава намеренно сминал одежду руками, отказывался отмываться после заданий и устраивал перформансы во время убийств. Дазай-сан, силой удерживая его под потоком холодной воды из душа, только разочарованно качал головой. — И за что мне такое наказание? Акутагава молчал в ответ, позволяя оттирать себя от засохших пятен бурой грязи. А после также молча терпел болезненные подзатыльники, тычки и выстрелы, проходившие в опасной близости от лица. К сожалению, ни первое, ни второе, ни третье не помогало избавиться от засевшего в голове образа. Через неделю, когда даже Дазай-сан отметил, что он стал каким-то рассеянным, Акутагава понял, что так больше продолжаться не может. Накахара Чуя должен был исчезнуть. План был прост и эффективен, опробован на взрослых, которые имели наглость посчитать его лёгкой целью. Акутагаве только нужно было подкараулить Накахару в достаточно безлюдном месте, а после избавиться от тела так, чтобы никто не нашёл. Всё же мафии наверняка не понравится убийство одного из своих. И то, что Акутагава сам являлся мафиози, вряд ли смягчило бы вынесенный ему приговор. Сказано — сделано. Он застегнул плащ, чтобы не отвлекаться на неаккуратные складки на груди, подслушал пару разговоров, старательно игнорируя скачки сердца при звуках злосчастного имени, и выбрал день, время и закоулок, в котором оборвётся жизнь того, кто своим существованием испортил жизнь ему. Одного он не учёл. Накахара Чуя был одарённым. — А? Ты же с Дазаем был, да? Что за способность делала голос этого человека столь завораживающим Акутагава не знал, но был уверен, что если бы не её действие, он сумел бы выдавить из себя что-то вразумительнее простого: — ...да. Позор. Столько подготовки — и всё впустую. Может, он ему хотя бы ногу оторвать сможет, чтобы избавиться от затмевавшего глаза сияния, окружавшего рыжие волосы? Но расёмон, верное орудие, не раз спасавшее его от смерти, отказывался повиноваться отчаянной мольбе. Полы плаща оставались неподвижны, будто и не было у него никакой способности. — Потерялся? Я тоже сначала дорогу найти не мог. Ничего, привыкнешь. Тебя к зданию вывести? Акутагаву хватило только на кивок. В горле поселилась пустыня, а в теле — непривычная слабость, отдававшаяся дрожью в спрятанных в глубокие карманы пальцах. Когда Накахара Чуя похлопал его по плечу, совершенно обыденно, в жесте, который он столько раз видел среди сбитых компаний шестёрок, стадно обсуждавших какой-то пустяк, щёки обдало кипятком и желание оказаться как можно дальше, но как можно ближе стало невыносимым. Он не слушал, что ему говорили, потерявшись в высоких интонациях и остатках тепла от чужой руки. В себя Акутагава пришёл лишь после того, как его оставили одного перед штабом мафии, пожелав, как ухватило плывущее сознание, хорошего дня. Это ненормально. Его реакция ненормальна. Глубоко вдохнув и отдохнув денёк, Акутагава попытался снова. Плохо освещённый бар в одном из мрачных уголков Йокогамы как никогда лучше подходил для тихой и незаметной гибели. Он на чистой силе воли усмирил иррациональное волнение перед встречей и тенью проскользнул в задымлённое помещение, избежав ненужного внимания расслаблявшихся посетителей. Накахара Чуя сидел у самой стойки, и в жёлтом свете свисавших с потолка ламп его волосы переливались богатыми оттенками заката в предрассветные часы. Зрителей было многовато, но Акутагава был готов пойти на большие жертвы, чтобы избавиться от унизительной власти эмоций над своим организмом. К сожалению, стоило скучающей синеве глаз остановиться на нём и вспыхнуть интересом, как решимость растаяла, будто дым, растворилась в курительных парах и ещё одной сбивающей с ног улыбке. — Эй, иди сюда! Он подчинился энергичному взмаху ладони как одомашненный пёс. Присел на соседний барный стул, пытаясь сглотнуть кислое разочарование в самом себе. — Не маловат ещё по барам ходить? Впрочем, не моё дело. Не спейся только по неопытности, окей? Ему бы разозлиться на явное принижение, но не выходило. Он пробовал представить, как Накахара Чуя говорит ему ужаснейшие оскорбления, и всё равно испытывал только тянущую тоску и лихорадочное желание исправить в себе все недостатки. Поэтому Акутагава молча кивнул, вновь потеряв способность произнести хоть слово. — А ты не особо разговорчивый, а? Хм, решено! Угощу тебя чем-нибудь. Дазай-то вряд ли тебя с приличным алкоголем знакомил. Кстати, а звать тебя как?.. В тот день они познакомились официально, а Акутагава понял, что пить ему противопоказано, если он не хочет больше просыпаться с головной болью и внесённым в контакты под лаконичным "Враг" номером Накахары Чуи. Третью попытку он предпринял без особой надежды, и впервые за очень долгое время его ожидания оправдались. Пришлось, (не) наслаждаясь звонким смехом своей личной Немезиды, расположившейся напротив него в каком-то кафе, признать полное и абсолютное поражение. Что же. Раз от внешней причины дискомфорта избавиться не выходило, то, может, получится справиться с внутренней? Скрепив сердце, Акутагава приступил к тренировкам, не похожим ни на одну из тех, через которые он проходил до этого. Они с Чуей-саном, как тот попросил себя называть после второй встречи, стали видеться чаще, практически ежедневно. Нередко — по инициативе самого Акутагавы. Первый месяц было тяжело. Язык не слушался, органы выбивались из положенного ритма, кожа легко нагревалась и остывала только к концу дня, после очень холодной ванны, ухудшавшей и так не прекрасное здоровье. Но после? Через пол года слова перестали застревать на пути к голосовым связкам. Через год он научился не краснеть от жестов близости, обыденных для других, но непривычных для него. От тянущей тоски в груди два года общения его не освободили, но научили терпеть особенно сильные приступы, как терпят не вовремя пришедшую простуду. Он, наконец, нашёл название мучившему его чувству. Точнее, оно нашло его само в лице госпожи Коё, заставшей его за наблюдением золотых рыбок в декоративном пруду, разбитом на принадлежавшем ей этаже. Сюда его привёл Чуя-сан, попросив подождать, пока он закончит с какими-то исполнительскими делами. — Печально наблюдать цветущий под фальшивым солнцем цветок любви, но ещё печальнее — видеть бутон, мешающий себе раскрыться. Пусть в конце его и ждёт неизбежная гибель. Акутагава перевёл на неё озадаченный взгляд, но что-то в старомодно построенной фразе его зацепило. Набор букв, отозвавшийся в сердце знакомым волнением. — Вы про меня? Коё-сан смотрела на него с режущим гордость сочувствием. — Разве здесь есть кто-то другой? — она приложила ладонь к сгибу локтя с несвойственной современности грацией. — Любовь — это яд, мальчик. Но держать её в себе губительнее, чем вскрыть образовавшийся нарыв и излить его содержимое на того, по ком тоскует душа. Наш Чуя-кун — доброе дитя, он не станет томить тебя пустым ожиданием. Он промолчал. Не потому, что в этот момент из-за угла вышел задержавшийся Чуя-сан, и не потому, что согласился с предложением Коё-сан. Он промолчал, потому что истина поразила его жестокой простотой и отняла с трудом добытый обратно дар речи. Любовь — это уязвимость, это открытое горло в иначе идеальной броне. Её невозможно избежать, невозможно контролировать. Её не должно было быть в опустошённом людской грязью сердце, но она была. Не такая, как к Гин или семье, построенной на развалинах трущобного общества. Не такая, как к Дазай-сану, его спасителю, его мессии, подарившему ему шанс на осмысленное существование. Более сильная, более влиятельная, пугающая своим объёмом. Романтическая. Даже не дружеская. С такой любовью его справляться не учили ни жизнь, ни наставник. Коё-сан пыталась, только её совет свёл бы его в могилу раньше, чем вражеская пуля, потому что отказ кого-то настолько необходимого развалил бы его до шаткого основания. В конце концов, Акутагава сделал то, что делал всегда: спрятал драгоценное чувство за толстейшей дверью, иногда заглядывая в окружающую его пустоту, чтобы посмеяться над собственной наивностью. Лишённое света, но подпитываемое чужой красотой, освежающим дружелюбием и очаровательной экспрессивностью, оно разрасталось, проникало корнями всё глубже, пока не стало неотъемлемой частью того, кем он являлся. Когда-то Акутагава считал, что сумеет перестать любить, если любить будет некого. Теперь же понимал, что смерть Чуи-сана убила бы и его. — Ты засранец, Акутагава. Знакомый бар, знакомый вид, только Чуя-сан за прошедшее время стал только красивее. Словно цветок, о котором говорила Коё-сан. Акутагава отстранился от восторженно застучавшего сердца, игнорируя навязчивое желание провести рукой по непокрытым рыжим волосам, не стянутым в привычный хвост. — Не понимаю, о чём вы. Они уже не раз встречались среди мягких алых кресел и тёмных деревянных столиков. Обычно они говорили о работе, реже — о чём-то личном. Чуя-сан фыркнул, явно не поверив его незнанию. — Ну да, конечно. — Он уже немного выпил, и взгляд его бегал по посетителям, шкафчикам с бутылками и редким светильникам, не желая останавливаться на Акутагаве. — Что, как Дазай появился, так про меня совсем забыть можно, да? Акутагава сглотнул. Он действительно стал избегать объект своих чувств, но дело было не в раздражавшем тигре и, почему-то, не менее раздражавшем в последнее время наставнике. — Я про вас не забыл. Проблема в переполнившемся сосуде, в приоткрывшейся от нагрузки двери, из последних сил удерживавшей любовь в отведённых ей — небольших — границах. И в тех дешёвых любовных романах, которые он решил прочитать, чтобы лучше понять терзавшие его эмоции. — Я же говорю, засранец. — Чуя-сан отпил из пузатого бокала — и его губы заблестели от влаги, как вишни, с которыми так любили сравнивать части тел своих избранников легкомысленные главные героини. — Врёшь и не краснеешь... А, нет, краснеешь. Стыдно стало, а? Акутагава прогнал из головы излишне чувственный образ, окрасивший щёки румянцем. Он отвернулся к пустому стакану, в котором за сегодня не было ни капли алкоголя, жалея, что не оставил себе возможности смочить пересохшее горло. — Мне нечего стыдиться. Невозмутимость шла трещинами, но пока лишь изнутри, отражая внешние удары гладкой, не потревоженной поверхностью. — А стоило бы. Чуя-сан не злился по-настоящему, но явно был обижен избеганием, причины которого не понимал. — В детстве ты был милее. Хотя бы не врал так нагло. — Он поморщился от горечи напитка и закусил лимоном, только чтобы сморщиться ещё сильнее. — Ладно, хрен с тобой. Хочешь гоняться за этим мудилой — пожалуйста. Можешь хоть всю жизнь на это угробить, мне похуй. Акутагава сжал пальцы в кулак. Слова поднимали из глубины души возмущение, потому что правда — совсем иная, далёкая от хлёстких заявлений — бурлила под кожей, подбиралась к выходу, сбрасывая с себя цепи самоограничений. Язык сам произнёс: — Мне всё равно на Дазай-сана. — Он сам этому не верил. — Точнее, нет, но не из-за него я... Это всё из-за... Дело в... Собственная робость злила так же, как трусость любимого Дазай-саном тигра. "Просто скажи. Поздно отступать," — убеждал он себя. — "Коё-сан говорила, что станет легче". Но заветное предложение отказывалось покидать клетку, в которой зрело последние несколько лет. Чуя-сан отставил бокал и повернулся к нему, заинтересованно сощурившись. — Ну? Заканчивай, раз уж начал. — Вы... Просто вы... "...мне нравитесь. Давно. И терпеть рядом ваше присутствие уже невозможно". Акутагава сглотнул. Сердце удушающе стучало где-то в горле. Надо свернуть разговор, свести всё к шутке или просто сбежать, как он делал уже не раз. Но именно сегодня, когда морская синева чужих глаз смотрела на него с таким ожиданием, не получалось сделать ни шагу. — Я что? Чуя-сан наклонился ближе, чуть не упав прямо на него из-за ослабляющего действия выпитого. Акутагава рефлекторно придержал его за плечи и тут же застыл, словно коснувшись кнопки запуска ядерной бомбы. — Спасибо. Так чего? Глаза лихорадочно искали выход, но нашли только губы. Идея, подсказанная трудившимся на износ мозгом, была и ужасной, и ужасно привлекательной. Если не получается объясниться словами, то, может, получится действиями? Ему осталось жить не так долго, можно и позволить себе пасть жертвой минутных желаний. Пальцы аккуратно обхватили растерянное лицо, и после судорожного выдоха их губы соединились в долгом, отчаянном поцелуе. Невинном по сравнению с фантазией авторов жарких романов. Слишком смелым внезапностью исполнения и наглостью его исполняющего. По крайней мере, так Акутагава подумал, когда боязливо отпрянул обратно и упёрся взглядом в деревянную барную стойку. — ...бля, а ты умеешь удивлять. Уши пытались уловить в голосе Чуи-сана отвращение, но слышали только искреннее изумление. Было рано чувствовать облегчение, однако эмоции свои Акутагава контролировать так и не научился. Чуя-сан завозился. Наверное, садился другой стороной к нему. Послышался звон поднимаемого со столешницы бокала и громкие, долгие глотки, после чего севший от возраста, но не менее любимый, голос сказал: — Слушай, поговори со мной, когда я протрезвею, окей? Сейчас я не особо соображаю. Акутагава кивнул, не заботясь о том, увидят ли его ответ. Продолжать сидеть рядом было бессмысленно и неловко. Он попрощался, не получив в ответ никакой реакции, а дома закрылся в комнате и сполз по стене, свернулся в клубок на полу, чувствуя, как разрастается давно не посещавшая его паника. Он оплошал. Поддался. Самое главное, он жалел только о том, что теперь Чуя-сан его к себе не подпустит. Потому что, будь у него возможность, повторил бы всё снова. Хороший сон — первый за четыре года, которые он работал самостоятельно — помог вернуть душе спокойствие и принять фатальность своих действий. Отвечать на звонки, колличество которых уже добралось до тридцати, Акутагава, правда, не собирался. Возможно, это было по-детски, но ему хотелось притвориться хотя бы на день, что всё по-прежнему и что его не ждёт прямой отказ, способный стереть из его жизни то светлое, что в ней ещё оставалось. Он притворялся, что всё его внимание отбирает задание, игнорируя вибрацию телефона в кармане. Думал о том, что через пару дней снова задание с тигром, которого хотелось прикопать за любой звук, что Дазай-сан сегодня, наверное, дозвониться ему не сможет, даже если захочет. Гин просила зайти в магазин, когда он закончит, и Акутагава перебирал в голове список продуктов и мелочей, которые надо было взять. Цель сегодня убивать не надо было, только проследить, поэтому у него оставалось достаточно времени, чтобы изучить ассортимент ближайшего супермаркета. И спрятаться от очень злого Чуи-сана, решившего зачем-то прийти туда же. — А-ку-та-га-ва. Акутагава развернулся в противоположную сторону и собирался нырнуть в ряды развешанной на стойках одежды, как его поймали за воротник плаща и вытащили на свет, будто напакостившего кота. — Тебе что, десять?! Лицо Чуи-сана сочеталось по цвету с его волосами. Причём не похоже, что от смущения. — Серьёзно, мне сколько за тобой гоняться?! Если бы не Гин, то что? Продолжал бы от меня бегать? Взрослый человек, блять! Его повели, хотя, скорее, потащили в сторону ближайшего кафе. Чуя-сан отмахнулся от официантки, случайным образом ткнув в несколько позиций меню, и повернулся обратно к нему. — Засранец. Самый настоящий. Акутагава оскорблённо поджал губы, но промолчал. Он продумывал месть сестре за такую подлость. — Так, ладно. А теперь рассказывай. Он моргнул: - Рассказывать что? Чуя-сан сложил руки на груди, стараясь, наверное, выглядеть строже, чем у него обычно выходило. — Всё. Например, как давно ты... ну... Неопределённый взмах головой мало что мог сказать непосвящённому, но Акутагава легко узнал в розоватых пятнах на скулах, которыми в тайне любовался, стеснение и сразу понял, о чём речь. Минуту он хранил тишину, собираясь с духом, после чего неохотно выдавил: — ...с самого начала. Чуя-сан недоверчиво переспросил: — С самого..? Подожди, ты хочешь сказать, что с нашей первой встречи вот это всё..? — ...да. — Ты идиот? Акутагава нахмурился и решительно мотнул головой. — Нет. Ты идиот, — Чуя-сан отказывался соглашаться с его мнением. — Чего раньше не сказал? Вопрос, как считал Акутагава, не требовал ответа. Разве его страхи не очевидны? Разве непонятно, насколько он дорожил поначалу нежеланной влюблённостью? Чуя-сан задумался, нетерпеливо постукивая пальцем по светлой столешнице. Молчание пугало не хуже ожидания последствий, крутившегося весь день на задворках сознания. Официантка успела принести мясной суп и две бутылки газированных напитков, но ни один из них к ним не притронулся. — Хорошо, — начал Чуя-сан с той серьёзностью, которую Акутагава обычно видел в нём перед важными переговорами, — давай попробуем. Акутагава не понимающе посмотрел на него. Чуя-сан же после сказанного расслабился, будто некая волновавшая его проблема в миг разрешилась. — Попробуем? — Ага. Встречаться, если ты не понял. Акутагава не верил своим ушам, глазам и внутренним органам, своей работой доказывавшим, что ему не привиделось, не послышалось и не почудилось. Он неосознанно открыл одну из пластиковых бутылок и глотнул искусственно-приторную жидкость, оставившую на языке неприятный привкус. Голова отказывалась думать, поэтому он промямлил первое, что пришло на ум: — Но... так просто? Чуя-сан наградил его насмешливым взглядом, взяв в руку глубокую металлическую ложку. Дешёвую, как и всё в этом заведении. — А ты ждал драмы и соплей? Извини, не в моём характере. — Он зачерпнул супа, принюхался и вернул его обратно в тарелку вместе со столовым прибором. — Ужасное качество. К тому же, мне интересно, что у тебя там, — его палец указал на грудь Акутагавы, в то место, где по всем наукам должно было находиться сердце, — успело накопиться. За такой-то период. Акутагава покраснел и заметил, что и Чуя-сан оказался смущён собственными словами. Тем не менее, он быстро оправился и уверенно, с бравадой человека, старавшегося не выдать подбиравшуюся нервозность, скорее приказал, чем попросил: — А теперь поцелуй меня нормально, а не как вчера. Хочу распробовать на трезвую голову. Возможно, это всё сон, навеянный немыми фантазиями, скрытыми за сотней "нельзя". Возможно, уже через пару секунд ему дадут пощёчину или, что вероятнее, раздавят аномальной гравитацией вместе с невзрачной белой плиткой, которой был выложен пол здания магазина. Но пока Акутагава просто прикрыл глаза и потянулся вперёд, почувствовав, как горячая ладонь легла на затылок и оттянула волосы, направляя его в нужную сторону.