Зыбко

***

Личное сообщение, 22:17 Минхо: Джисон с тобой? Минхо: Пусть валит домой. У него с утра съёмка. Личное сообщение, 22:51 Феликс: Ты в порядке? Личное сообщение, 22:59 Хёнджин: «прикреплённый файл» Хёнджин: Я сделал пометки, как ты просил. Хёнджин: Посмотри их завтра, пожалуйста Общий чат, 23:03 Сынмин: «девять прикреплённых фотографий» Феликс: Вау, уже готовы фото! Хёнджин: Охуенный! Минхо: А чё так невинно? Не ты ли орал, что тебя раздели? Чанбин: виднеющийся пупок — равно раздели. Сынмин: «злой стикер» Личные сообщения, 23:15 Чонин: Хён, ты не придёшь? Я закрываюсь. Личное сообщение, 23:48 Чанбин: Ты ещё на работе? Личное сообщение, 23:52 Джисон: Чёрт, хён, если ты ещё в студии, захвати с собой мой ноут. Забыл. Джисон: Я заберу завтра на съёмках. Личное сообщение, 00:15 Чанбин: Ночевать там собрался? Чан косит взгляд всякий раз, когда экран смартфона после звонкого сигнала ярко вспыхивает, на короткое мгновение добавляя комнате дополнительный источник света и освещая лицо. Потолочные лампы были выключены с уходом Джисона, за которым, не дождавшись ответа от Чана, пришёл Минхо. У Джисона телефон разрядился вдрызг, зарядку было лень искать, а Чан не соизволил передать ему сообщение, которое он, конечно же, увидел, но не нашёл сил (и желания) разомкнуть губы и что-то произнести. Без давящего холодного света в студии легче дышать. Глаза стягивает сухостью от долгого смотрения в экран монитора; капли не помогают, даря увлажнение всего на минут пять-десять. По-хорошему, Чана быть здесь не должно. В кои-то веки они работают согласно графику, все треки подбиты и сведены, что высвободило им немного личного времени. Чанбин сразу сказал — в студию ни ногой, Джисон помялся под пристальным взглядом Чана, но было видно, что ему тоже не хотелось здесь находиться. Он и сегодня-то пришёл только потому, что попросили. Чану тоже не хотелось, но… у него не было выбора? Точнее, выбор был, но он его не устраивал. Спланировать себе личное расписание он не успел, поэтому можно было сделать что-то спонтанное, но с возрастом все эти внезапные штуки скорее тяготили его, чем приносили радость, подпитывали растущую тревожность и давили на менталку сильнее загруженного до последней минуты графика. Быть в студии легче всего. Это безопасный и правильный вариант, несмотря на то, что и работы там в кои-то веки немного и он её завершил за два дня, а сейчас занимался лишь чисткой папок, структурированием, переименованием файлов, прослушиванием старых записей. Чанбин сказал, что Чан себя хоронит. Минхо, забрав часа с два назад Джисона, сказал то же самое. Возможно, они правы. В последнее время его одолевает опустошение таких вселенских масштабов, что есть высокая вероятность засосать кого-то ещё. Странное, зыбкое состояние, когда, с одной стороны, ты уверен в том, что делаешь, но с другой — ты будто стоишь на единственной твёрдой кочке посреди огромного болота. Выход только один: ступить на обманчиво упругую почву и потонуть, захлебнувшись землистыми массами. Поэтому он и прячется от всех, редко отвечает на звонки, практически игнорирует сообщения — читает вот так в шторке уведомлений, но не более. Только если что-то чрезвычайно серьёзное, но по таким моментам ему пишут менеджеры или директор, а не кто-то из группы. Откинувшись на спинку кресла, Чан подхватывает телефон, открывает мессенджер и долго пялится в экран, подсчитывая количество непрочитанных диалогов. У него нет сил, чтобы их все прочитать и прослушать, какой там ответить. Палец зависает над общим чатом. Что-то внутри мягко подталкивает открыть его и посмотреть, но срываться не хочется. Ему написали почти все. Беспокоятся. Это приятно на самом деле, хоть Чан и не любит, когда за него кто-то беспокоится. Со временем он вытравил эту привычку у всех, кроме Чанбина и Феликса, которых вообще ничего не брало: ни суровый взгляд, ни угрозы, ни серьёзная выволочка. Непрошибаемые оба, с ними пришлось смириться. Чан скроллит пальцем вниз, добираясь до интересующего его диалога. Там, конечно, нет значка о непрочитанном сообщении, он и так это знает — иначе бы высветилось в шторке уведомлений, но тянуло к этому диалогу со страшной силой. Сынмин в своё время тоже заразился беспокойством от одногруппников и написывал Чану, прося себя пощадить и отдохнуть. Написывал чаще, чем Чанбин и Феликс вместе взятые. У него всегда получалось использовать слова и тон, который пригибал Чана к земле, не оставлял ему аргументов против. Сынмин умел убеждать, а Чан уже тогда был слаб перед ним, и ему стоило многих сил, чтобы не послушаться и остаться ночевать на работе. Потом, когда стало совсем невыносимо, Чан попросил его не лезть не в своё дело — Чан взрослый человек и распоряжается своим временем так, как посчитает нужным. И обычно строптивый Сынмин удивительным образом быстро согласился и перестал досаждать. Чан решил тогда, что, возможно, его беспокойство изначально было неглубоким, раз он с такой лёгкостью выполнил этот приказ, в то время как другие выполнять отказывался. С тех пор ни единого чёртового сообщения вроде «Хён, как ты?», «Хён, прекрати ночевать в студии!», «Хён, у тебя всё хорошо?». Неужели так сложно поинтересоваться, учитывая, что Сынмин в телефоне виснет чуть ли не двадцать четыре часа в сутки? Хотя бы в общем чате? Чан понимает, что противоречит сам себе, но ему нужна эта единица заботы, которая смажет его, как капля масла смазывает изношенные детали. Только он слишком гордый, чтобы попросить сам. Палец нервно дёргается, задевает экран, и перед глазами появляется чат с Сынмином, показывающий, что собеседник в сети. Тяжело вздохнув и поборовшись мгновение с самим собой — выйти или остаться, Чан таки остаётся и листает переписку вверх. Никаких беспокойств друг о друге, только сухая рабочая переписка, прерываемая порой… ох. Колени вдруг слабеют и будто бы чешутся изнутри, лёгкие за один выдох слипаются, не давая новому воздуху поступить внутрь, рот наполняется слюной, которую Чан затем с трудом сглатывает. Взглядом он буквально облизывает отправленную ему с месяц назад фотографию. Если вспомнить, тогда он тоже засиживался допоздна в студии, доделывая несрочные дела, которые бросил сразу же, как увидел фотографию — Сынмин, по пояс раздетый, фотографировал своё отражение в зеркале ванной. Половина лица была скрыта телефоном, на второй ярко играла ухмылка. При всей своей напускной стеснительности и наработанном годами образе невинного барашка, не любящего светить своим драгоценным телом на камеру, Сынмин любил фотографировать себя полуобнажённым и любил скидывать эти фотографии Чану. Впрочем, они оба были хороши, потому что если пролистнуть ещё выше, то будет ещё одна фотография, но уже от Чана, сделанная в душе тренажёрного зала. Лица нет, только часть груди, плечо и поднятая рука, которую он специально напряг, чтобы было видно надувшийся бицепс и выступившие вены. Откуда-то он знал, что Сынмину такое нравится. Их отношения были сложными. Сложнее математики в последних классах школы, сложнее обучения новым программам для записи песен, сложнее юридических проволочек, связанных с деятельностью группы, сложнее всех философских теорий разом. Они просто были, и Чан с этим просто мирился, не желая углубляться в причину. Их общение на работе было сугубо профессиональным, душащим своей механической отстранённостью и холодной придирчивостью друг к другу. Вне работы оно было колким, подстёбывающим, дразнящим, выводящим на эмоции. В переписке оно было горячим. Когда всё началось? Когда Чан успокаивал зарыдавшего от перенапряжения Сынмина, который не мог совладать с голосом, всякий раз срывающимся с высокой ноты? Когда Сынмин грел свои руки на его спине — просто подошёл, просунул руки в прорезь сценического пиджака и гладил лопатки Чана ледяными ладонями? Когда в перерыве между съёмками, поддавшись игривому настроению, Чан коснулся его оголённого колена, и, не встретив сопротивления, он, ведомый щекочущим азартом, повёл ладонью выше, забрался на треть под кромку просторных шорт, сунулся дальше, пальцами впившись в мягкость внутренней стороны бедра и уловив едва различимый глубокий выдох? Вообще-то за такое посягательство Сынмин вполне мог переломать ему руку, или треснуть по голове, или нажаловаться менеджеру на домогательства, потому что, очевидно, это они и были. Но Сынмин не сделал ничего, он даже на Чана не смотрел, упершись взглядом в дальнюю стену, только уши горели красным и скулы румянились. Сынмину было девятнадцать, Чану двадцать два, и оба тогда не умели работать со своими чувствами, они ещё только познавали, что такое «самоконтроль» и как управлять «самообладанием». То ощущение мягкой тёплой кожи чужого бедра преследует Чана до сих пор. Подушечки пальцев фантомно покалывает всегда, когда он об этом вспоминает, а потом начинает жечь тыльную сторону ладони, потому что Сынмин тогда крепко сжал ноги, практически взяв в плен его руку, и выпустил только тогда, когда закончился перерыв. О произошедшем они так и не поговорили. Они вообще мало друг с другом говорили и обсуждали что-то, как-то обоюдно решив, что без слов легче. У слов есть неприятная особенность — делать всё понятным. А им, стремившимся всегда во всём найти ясность и расставить точки над и, этой ясности, на удивление, не хотелось. Склонные к порядку, систематизации и откровенно занудной организации, оба нуждались в подпитке в виде созданного ими же хаоса. Поразительно, что сложнее всего Чану далось не признание того, что ему нравятся мужчины, а того, что ему нравится Ким Сынмин. Когда он впервые осознал, что доведённая до абсурда тяга к этому человеку не просто праздный интерес, желание обратить на себя внимание, вывести на эмоции и подразнить, а что-то более глубокое, запретное, ворочающееся неповоротливым огромным зверем в его груди, то замкнулся в себе на долгих полтора месяца, итогом чего затем стала грубая просьба «‎не лезть не в своё дело». Чан выходит из диалога и поднимает глаза к монитору, чтобы посмотреть, сколько ещё осталось времени до конца перемещения файлов с компьютера на жёсткий диск — пятнадцать минут. Он блокирует телефон, укладывая экраном вверх рядом, и подаётся вперёд, сходу накрывая ладонью мышь. Неразобранными осталось ещё несколько папок. Разберётся, и можно будет со спокойной душой лечь на диван позади и забыться сном. Ладно, Чан немного лукавит — спокойствие для него миф. Вместе с щелчком мыши раздаётся короткий сигнал. Чан машинально косит взгляд в сторону телефона и непроизвольно задерживает дыхание, заметив знакомое имя. Личное сообщение, 00:32 Сынмин: «прикреплённое фото» Силой воли Чан отводит взгляд и тупо пялится в экран на квадратный значок перемещения файлов. От опалившего внутренности горячего желания глянуть вложенный файл становится физически больно. Вряд ли там скриншот с расписанием или пометками к песням. Чан видел, что в общем чате Сынмин кинул фото со своей фотосессии, но не стал смотреть, чтобы не бередить душу — мог залипнуть до утра, рассматривая одну за другой. Это странно, видеть человека чуть ли не каждый день, но всё равно жадно разглядывать его фотографии, будто они незнакомые друг другу люди. Точно Сынмин — звезда, а Чан его фанат, бережно хранящий каждую фотографию в скрытой папке. Сынмин: Посмотри. И минуты не прошло. Чан громко хмыкает. Нет, он себе не враг. Чан прекрасно знает, что как только откроет диалог, то утонет там сразу же — ступит на тонкий лёд, который треснет под его весом, обломится и утащит за собой под воду. Сынмин: Хён. Глянь. Настойчивая зараза. В целом Чану очень даже нравится, как эта неприкрытая настойчивость проявлялась у Сынмина. Это была не громкая, активная настойчивость, коей пользовался Чанбин, а тихая, аккуратная, можно сказать, осторожная, но твёрдая и несокрушимая. Чан считал эту черту сексуальной и, к сожалению, не мог ей противостоять. Он со злым волнением открывает диалог, прикрывая часть экрана рукой, чтобы не было соблазна посмотреть на фото, быстро строчит «Я занят», отправляет и выходит из мессенджера, только затем убирая руку. Ощущение, словно он на военной операции по обезвреживанию бомбы — весь вспотел. Сынмин: Подумаешь о жизни в следующий раз. Сынмин: Мне нужно твоё мнение. Взгляд сам соскальзывает в сторону, жадно вчитывается во всплывшие строчки. Чан чувствует, как его самообладание осторожно подтачивается чужой настойчивостью. Сынмин прёт, как танк, и если ему что-то нужно, то он обязательно этого добьётся. Тяжело вздохнув, Чан берёт телефон в руки, открывает мессенджер и делает пару дыхательных упражнений перед тем, как открыть верхний диалог. Как он и думал — фото с последней фотосессии, но достаточно обычное: прижавшийся к стене Сынмин, с томным взглядом обхвативший рукой гриф гитары. Можно жить. Чан зачем-то увеличивает фото, с особой придирчивостью осматривая отретушированные участки кожи, и радуется, когда видит знакомую родинку у большого пальца. Правда, радость сразу же сменяется жарким воспоминанием, и кончик языка, когда-то касавшийся этой родинки в очень недвусмысленном жесте, щиплет ярким предвкушением. Чан: Хорошо вышел. Чан: Ретуши не многовато? Сынмин: Им нужна идеально вылизанная картинка. Её не убавят. Чан: Ты и так идеальный. Сообщение вылетает из-под пальцев быстрее, чем Чан успевает понять его уместность. Это не банальный ответ, призванный успокоить человека и погладить его эго, Чан действительно считает Сынмина идеальным и очень красивым. Он знает, как много тот вкладывает в поддержание своего образа, как тщательно следит за внешностью и как бесится, когда вылезают мелкие прыщики. Его аристократичная холодная красота, доставшаяся от родителей, не нуждается ни в макияже, ни в ретуши. Чан даже порой завидует, потому как считает своё лицо немного несуразным; оно становится красивым лишь после того, как над ним поработают визажисты. Сынмин: Ещё глянешь? То, что Сынмин оставляет его реплику без внимания, Чана странным образом успокаивает. Сынмин определенно её прочитал и заметил — не мог не, — но с пониманием промолчал. Чан должен ответить «Нет, я занят», но… Чан: Давай. Сынмин: «три прикреплённых файла» Сынмин в белом костюме, Сынмин в тёмном костюме, Сынмин в джинсовом костюме. Все три довольно приличные, закрытые, глянцевые — типичные фотографии для журнала. Чан: Здесь тоже всё отлично. Сынмин: Ещё? Чан: Давай. Стоит согласиться, как его с головой накрывает необоснованно сильное волнение: сердце бьётся сильнее, уши немного закладывает, колени слабеют. Чан чувствует странную опасность в этом «Ещё?», будто он — страшный хищник, а Сынмин — охотник, выманивающий его на крошечные кроличьи кости, чтобы затем пустить стрелу в бок. Они оба знают, что Сынмин нуждается в одобрении. Не похвале, а именно одобрении — подтверждении того, что он всё делает правильно. Так получилось, что почему-то именно одобрение Чана для него главенствующее, и Чану, если совсем честно, это сильно льстит. Сынмин: «прикреплённое фото» Вот и та самая ловушка, которая с ошеломительной скоростью захлопывается, вонзаясь своими острыми краями в горло. Чан едва успевает сделать нормальный вдох, потому как следующий отзывается острой резью в груди. Сынмин с гитарой, в джинсе и с приоткрытыми ключицами, а на шее — золотое украшение, своими концами уходящее вниз по груди. Сынмин: «прикреплённое фото» Уже даже не спрашивая, словно в курсе, что Чан не может адекватно мыслить и печатать, просто кидает ему следующее фото. Чёрно-белое. Сынмин в расстёгнутой кожаной куртке, прикрытые глаза, упершийся в висок указательный палец. Чан скользит подушечкой большого пальца по виднеющейся полоске обнажённого тела. Красивый. Изящный. Манящий. Будто застывшая скульптура, к которой боязно прикоснуться, чтобы не разрушить таинство. К своему горькому сожалению, у Чана слишком хорошо развито чувство прекрасного. Он тонко чувствует высокие материи, понимает значение слова «великолепие», отличает элегантность от изысканности. Когда-то Сынмин сказал, что у него — Чана — сексуальный мозг, потому что сочетает в себе рациональную основательность и художественную выразительность. Чан до сих пор считает это лучшим комплиментом, который он когда-либо слышал в свою сторону. Сынмин: «прикрепленное фото» Лицо крупным планом. Чан крепче сжимает телефон, жадно вглядываясь в знакомые изгибы. Чуть ли не облизывает взглядом красивое вытянутое ухо с двумя колечками на внешнем хряще, скользит вниз по линии челюсти, поднимается к губам, зависая там на добрые минуты две. Он шевелит своими, словно хочет поцеловать воздух. Дальше — к носу; идеально прямому, аккуратному, будто вылепленному по строгим параметрам. Потом — по длинной, чуть вздёрнутой брови, и наконец опускается к глазам, пойманный их завораживающим глубоким взглядом. Чан смотрит на белую точку блика в радужке и не смеет отвести глаз. Ресниц почти не видно, только открытый, убийственно спокойный, с затаившейся в глубине карего океана чертинкой взгляд. Этот взгляд пробирает до костей даже с фотографии, что уж говорить про реальность, когда, стоя рядом с этим человеком, смотришь ему в глаза, засасывающие тебя в чёрную дыру? В эти глаза всегда сложно смотреть. Они слишком говорящие. Сынмин может не проронить ни слова, но зато взглядом сказать многое. А как трепетно он их закатывает или наоборот распахивает от короткого удивления? А как спокойствие и твёрдость сменяются растерянностью и топким желанием, настолько явным, что Чана потряхивает при одном лишь его виде? У Сынмина глаза — действительно зеркало души. И Чану нравится видеть в них своё отражение, когда они стоят так близко, что соприкасаются носами. Надо что-то ответить, но пальцы не гнутся совершенно. Чан бездумно пялится в экран монитора, не осознавая, сколько ещё осталось времени до конца перемещения файлов, но возвращается обратно к телефону, когда тот коротко вибрирует в руках. Сынмин: Приедешь? — Ха, — не сдерживает горького смешка Чан. Собственно, вот для чего этот весь перформанс и был предназначен. Грустно, как пылко предательский организм реагирует на представившуюся возможность. Чан порой реально думает, что в нём живёт две сущности: нормальный, адекватный, разумный человек и дикий, необузданный, жадный зверь, выгрызающий ему внутренности своими животными низменными желаниями. Чан: Если тебе надо, приезжай сам. Я в студии. Сынмин: Мне ничего не нужно, хён. Сынмин: Но если нужно тебе, то мои двери всегда открыты. Сынмин: Ёнбок ночует у Хёнджина и Чанбина. Чан на самом деле восхищается способностью Сынмина к манипуляциям. Казалось, он его выучил и познал полностью, но тот всегда умудряется обвести вокруг пальца, умеет бросить пыль в глаза, показаться слабым и несерьёзным, усыпить бдительность. Как долго они пытаются друг друга переиграть? Наверное, каждый чёртов раз, когда начинают общаться не на рабочие темы. Чан счёт не ведёт, но точно знает, что проигрывает, причём с оглушительной разницей. Телефон с громким стуком приземляется на стол. Чан закрывает лицо ладонями и пытается сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы привести мысли в норму. Получается откровенно плохо, потому что не получается думать ни о чём другом, как об одиноком Сынмине в своей комнате. Чан зачем-то вспоминает их первый раз — тот первый раз, когда они перешли границу безобидных заигрываний и опустились до плотских непристойностей. Точнее, Чан опустился на колени перед Сынмином, аккуратно стянул с него шорты с бельём и впервые взял член в рот. Они оба были юными, возбуждёнными и заигравшимися, дразнили друг друга, брали на слабо. Чан до сих пор думает, что это была открытая манипуляция их взаимными чувствами, и не прогнись он под ней, то на коленях в тот день стоял бы Сынмин, а не он. Но ему тогда сильно захотелось быть первым, кто нарушит границу. И самую малость (большую на самом деле) Чан думал о том, что если дальше они поссорятся, то груз вины должен лежать на нём, а не на Сынмине. Всё же Чан был старше и нёс, да и до сих пор несёт, груз этой ответственности на своих плечах, а Сынмин мог просто запутаться. Сынмин и запутался — своими красивыми пальцами в его волосах, помогая найти правильный ритм и позицию. Наверное, если бы их не прервали шорохи за дверью, то в тот день кончили бы оба, а не только один. Их второй раз произошёл во времена Кингдома, когда у Чана с каждым их продвижением внутри шоу терялась часть самоконтроля. Джисон тогда поэтично бросил: «Ты тлеешь на глазах» и умчался под надёжную защиту Минхо, заметив, как налились кровью глаза Чана. Тяжёлое, тёмное, неустойчивое — зыбкое — время, которое действительно ощущалось, как борьба с болотом. Оно засасывало всё сильнее, забирало последние силы, лишало воли. Наверное, тогда Чан и почувствовал впервые, что сходит с ума: от навалившейся нагрузки, ответственности и переживаний. Поэтому и себя контролировать было сложно: все силы уходили на то, чтобы держать контроль на сцене — не лажануть в словах, в нотах, в танце, а за сценой можно было немного выдохнуть. В тот день Чана довели все, кто мог до него дотянуться, пройти рядом, подышать в его сторону, позвать по имени. Возможно, это был такой неудачный день, когда просыпаешься и понимаешь, что всё пойдёт через жопу. Возможно, была виновата предыдущая ночь, когда Чан и Сынмин оказались одни из всей группы в компании, репетируя каждый своё выступление. Они, наверное, и пересечься не должны были, но как-то пересеклись, столкнулись взглядами, и Чан не помнил, что конкретно произошло, только помнил, как Сынмин, крепко схватив его за толстовку на груди, втащил в свою репетиционную комнату, прижал к стене и долго целовал. Хотя не целовал — скорее кусал, злился, толкался языком, и Чан отвечал тем же — агрессивными поцелуями, которые оказались лучше разговора. Словами было бы долго объяснять всё то напряжение, боль, тревогу и волнение, которое грязным землистым шаром разрасталось внутри у обоих, которое отравляло им жизнь, которое подтачивало уверенность в себе и размазывало по стене своей тяжестью. Дальше поцелуев не зашли; ушли вместе домой, разошлись молча по комнатам, а наутро Чан проснулся злым. День прошёл в нервной подготовке и репетициях, на которых Чана неприятно макнули лицом в то, что Сынмин поёт так хорошо, что может построить потрясающую сольную карьеру. Ладно бы это сказал один человек, но это говорили все, кому не лень ворочать своим тупым языком. Чан не знал, от чего он разозлился сильнее: от мысли, что Сынмин может покинуть группу, или того, что Сынмин может покинуть его, Чана. Чан был на волоске от того, чтобы заруинить собственное выступление. Собраться с силами пришлось, превозмогая тошнотворное тревожное волнение. Ему нельзя было падать духом, когда рядом жались друг к другу потерянными котятами Чанбин и Джисон. Да, на сцене они разъебут, но за кулисами от них отвратительно сильно фонило неуверенностью. Перед тем как выйти на сцену, он почувствовал ласковое прикосновение к своей спине, а когда обернулся, то увидел стоящего перед ступенями Сынмина, который вообще не должен был там находиться, у него была своя репетиция — проходя мимо гримёрок, Чан слышал, как взволнованно кричал Ынкван. Стало легче, но только на выступлении, а потом снова тяжело. Реальность наступала со всех сторон, словно выдавливала мозг изнутри. Новое задание, подготовка к альбому, съёмки клипа, ситуация с Хёнджином, тупое бессилие, свистящая нервная система. Чан был бомбой замедленного действия и предпочёл бы рвануть вдали, но остаться в студии ему не дали. Они ввалились в общежитие, заказали доставку и принялись бурно обсуждать прошедшие выступления. Чан сверлил взглядом сидящего напротив Сынмина, Сынмин сверлил его. Вязкое томное напряжение словно связывало их красной нитью, затягивая удавки на шее. Чан вспомнил ночные поцелуи, и губы тут же защипало. Вспомнил, как красиво пел Сынмин, и сердце горделиво забилось. Вспомнил, как ему сказали, что Сынмин отлично справится и без группы, и грудь обожгло злостью. Приехала еда, и Чан как-то удачно попал в объятия Минхо, немного расслабляясь в них. Наверное, из всех именно Минхо понимал и осознавал цену их пути. Не потому, что он второй старший по возрасту, а потому, что ему тоже пришлось поесть говна, чтобы добиться результатов, приходилось бороться и биться изо всех сил, что-то доказывать и выгрызать себе место. Чан чувствовал и чувствует с ним некоторое родство в этом плане, потому разрешает себя обнимать, а себе рядом с ним снизить степень ответственности, передав контроль. Сынмин сверлил их напряжённым колким взглядом весь вечер. Чан чувствовал его липкость на своей коже. Что-то щелкнуло в моменте: Джисон обронил несколько фраз, услышанных от других групп про их выступление, в частности, про выступление Сынмина, и повторил то, что Чан заебался слышать целый день. Джисон явно гордился тем, какой прекрасный вокалист в их группе и как его высоко оценивают, и явно ничего не имел в виду такого, что зажгло Чана спичкой. Он не помнит, что кричал тогда, помнит только, что кричал грубо, долго и громко, пока Минхо не саданул его ладонью по затылку и не прикрикнул: «Иди успокойся!». В любой другой момент Чан бы вернул подзатыльник Минхо, но налившиеся слезами округлённые глаза Джисона и испуганно притихшие за столом остальные дали ему понять, что в ситуации неправ только он. Пробормотав извинения за срыв, Чан, поджав хвост, трусливо скрылся в комнате, служащей мини-кабинетом, мини-студией. Здесь только рабочий стол, ноутбук, кипа распечаток, колонки. Даже окон нет и основного света, только боковой. Почти темнушка. Сынмин пришёл к нему почти сразу; Чан успел щёлкнуть выключателем и тяжело выдохнуть. Можно было бы пойти спать, но голова так болела от количества мыслей, что уснуть без снотворного он всё равно бы не смог. Они едва друг на друга взглянули — лохматые, уставшие, с размазанным макияжем, как притянулись друг к другу молниеносно быстро, словно нашли свою потерянную часть, без которой не чувствовали себя полноценными. Воспоминание было обрывочным, потому что Чан испытывал в тот момент так много эмоций, что мозг периодически отказывал, он впал в состояние наподобие звенящего забвения, какое появляется, когда организм устал настолько, что не вывозит. Сынмин целовал его неистово, будто немного сердито, но до подгибающихся коленей страстно. Уверенно опустился вниз, стащил с подвисшего в дымке закоптившегося от переизбытка эмоций мозга Чана джинсы и белье и прикоснулся трепетно нежным поцелуем к головке члена. Тошнотворное волнение, стягивающая грудь ответственность, стыд за срыв на Джисона не давали нормально расслабиться, а когда ко всему этому добавилось топкое вязкое возбуждение, которое просто не могло не появиться — рот у Сынмина был горячий, язык нежный, звуки, наполнявшие крохотную комнату, до ужаса пошлыми, то у Чана и вовсе случился эмоциональный коллапс. Когда он был готов кончить, то попросту не смог. Истома из приятной превратилась в болезненную и мучительно колющую. Из глаз брызнули слёзы — от обиды, от разочарования в себе, от страха, что Сынмин посчитает его жалким. Чан всегда был сильным, но тогда он не справлялся. Сынмин явно почувствовал изменения, прекратил сосать и поднялся, сначала вытерев свой рот, а затем принялся испуганно вытирать пальцами его слёзы, следом прижав к себе. Чан плакал тихо, только изредка шмыгал носом, вжимающимся в чужое плечо, а Сынмин мягко гладил его по спине, успокаивая, и прижимался щекой к его макушке. Состояние было отвратительным, но между тем вместе со слезами ушла значительная часть неприятного напряжения, в голове появилась ясность. Сынмин отстранился от него сразу, как раздался облегчённый выдох, и сильно смутился — кончики ушей забавно алели, так и хотелось их надёргать. — Можно было сказать, что я плохо отсасываю, а не реветь, — поджав губы, произнёс он и дёрнул головой. Чан хотел было начать оправдываться, но по спрятавшейся в игривом блике глаз неуверенности понял, что Сынмин пытается шутить, чтобы разрядить атмосферу. — Потом попробуем ещё раз, — хрипло выдохнул Чан, криво улыбаясь. Ему было странно стоять со спущенными штанами, зарёванным, с явно красным от слёз носом, и смотреть на аристократично красивого Сынмина, который, пожав плечами, было потянулся вниз, чтобы помочь одеться. Чан вовремя перехватил его руки и прижал к себе. — А пока сделаем по-другому, — прошептал он ему на ухо, и зверь внутри него удовлетворенно заурчал, почувствовав чужую дрожь. Чану до садистского удовольствия нравилось, как Сынмин мог воспламениться от одного его голоса, или касания, или движения. Он всегда казался невозмутимым, собранным, сдержанным — его было нелегко выбить из равновесия, поэтому подобный контраст так умасливал душу. Он почувствовал чужой стояк, ещё когда рыдал на его плече — даже захотелось тупо пошутить про кинк на слёзы, но Чан сдержался, понимая, что неосторожно брошенная шутка может больно аукнуться. Сынмин позволил стянуть с него джинсы с бельем, позволил притянуть себя, позволил Чану обхватить их члены одной рукой — лишь тихонько протяжно застонал, уткнувшись лбом в его плечо. В возбуждении прошла колкость, исчезла болезненность. Стоны Сынмина ласкали слух, дразнили, распаляли желание, которое кинулось заполнять пустоту, появившуюся после выброса эмоций. Работать рукой меж их почти слипшихся в одно целое тел было сложно, движения выходили рваными, естественной смазки не хватало для гладкого скольжения. Чан бы воспользовался слюной, но отчего-то знал, что Сынмину это не понравится. Он довёл их обоих до разрядки медленно, но качественно. Сынмин затрясся первым, вжался всем телом, остановив движение рукой, вгрызся зубами в его плечо, давя так хриплый стон. Чан зажмурился от пронзившей его боли, но молча терпел. Когда Сынмина затрясло крупнее, то он сжал до онемения в руке их слипшиеся от выделений члены, откинул голову назад и закусил губу, чтобы не закричать в голос, когда тело будто взорвалось и запульсировало от накатившего оргазма. Колени подогнулись. Устоял сам и удержал Сынмина он лишь чудом. Комната растекалась перед глазами чернильными пятнами, в висках вибрировало, а в уши словно вода попала, зато тело остро ощущало присутствие другого человека — чувствовало его дыхание, жар и дрожь. Когда отдышались, Чан толкнул Сынмина к столу — тот чуть не упал из-за спущенных штанов, — помог забраться и долго и с чувством целовал. Не так, как прошлой ночью, а нежно, ласково и трепетно. Сынмин отвечал тем же, наглаживая его предплечья ладонями, теряясь пальцами в волосах, кончиком носа касаясь горячих щёк. Та ночь стала для Чана окончательным осознанием того, как сильно он вляпался, и началом их бесконечной игры, где ставки только повышались. До мазохистского удовольствия ему нравились их откровенные переписки, где в Сынмине будто открывалась другая — дикая и необузданная — сущность. Он довольно быстро разобрался, как с помощью пары сообщений, одной фотографии и двухсекундного голосового можно выжечь Чана дотла, и неприкрыто этим пользовался. Их отношения были зыбкими, неустойчивыми и, скорее всего, нездоровыми. Но можно ли завести здоровые, будучи известными айдолами? Сынмин: «прикреплённое фото» — Ебучие коленки! — в сердцах восклицает Чан. Кулак с грохотом приземляется на стол. Сынмин слишком хорошо его знает. Чан: У тебя там ещё много в запасе? Сынмин: Это последняя. Сынмин: Могу перейти на личные. «Могу» — значит перейдёт, и его не остановит жалкое Чаново «Не надо». Его внимание привлекает движение на экране монитора. Перемещение файлов закончилось, работа, которую он сам себе создал, тоже, можно уйти на диван, закрыть глаза и забыться тревожным сном. У них нет каких-то глобальных проблем, всё идёт согласно графику, но это липкое разрушительное чувство тревоги, с которым Чан уже сроднился, не покидает живот, скручивая его в тугой узел. Ему одновременно хочется кому-то поныть о проблемах в голове и унести все свои заёбы в могилу, чтобы не омрачить образ всесильного человека. Он так привык отдавать всего себя процессу и окружающим его близким людям, что теперь, когда его с устрашающей скоростью пожирает желание получить любовь взамен, он чувствует острую необходимость прижаться к чьему-то плечу и попросить себя крепко обнять. И если бы он действительно попросил — серьёзно и честно, — то ему бы никто не отказал, Чан уверен. Но почему-то язык не поворачивается, сразу накрывает ощущением проявленной слабости. Других он ругает за то, что те на себя много взваливают и не дают себе побыть на мгновение слабыми, а сам своими советами не пользуется. Сынмин: «10 прикреплённых фотографий» Телефон разрывается короткими сигналами: сообщения сыплются лавиной. Прекрасно понимая, на что себя обрекает, Чан открывает диалог и медленно просматривает отправленные фото. Они действительно личные, сделанные, скорее всего, совсем недавно. Никакой глянцевой прилизанности, только уютный, домашний Сынмин с издевательской ухмылкой на губах. Чан скользит взглядом по первым селфи, заостряя внимание на волевом подбородке, и вдруг задумывается о том, как за короткое время Сынмин изменился — возмужал, окреп, стал ещё более преступно красивым. Он листает дальше. Фото в отражении зеркала, фото голых коленей, фото вытянутых ног в носках с PuppyM, фото руки, держащей бутылку воды (Чан непроизвольно сглатывает, задерживаясь взглядом на аккуратных ногтях и родинке у большого пальца), фото с приподнятой футболкой, фото руки на колене, фото руки, сжимающей очевидно выпирающий пах через ткань шорт. Что, блядь? Чан тупо моргает, жадно вглядываясь в изгибы пальцев. Фото исчезает на глазах — рассеивается крошечными пикселями, являя после себя «Сообщение было удалено». Чана будто бьют наотмашь — до звёзд перед глазами. Сынмин: Ой, извини. Сынмин: Случайно. Нихуя это не случайно! Стиснув зубы и шумно, до рези в глазах, вдохнув через нос, Чан пытается унять поднявшийся в голове вой сирены. Сынмин: Это не тебе. Неприкрытая откровенная манипуляция. И Чану тошно от того, как он на неё ведётся. Чан: Ведёшь беседу сразу с несколькими? Чан: Повышаешь вероятность того, кто сможет к тебе приехать? Чан знает, что у Сынмина нет никого, кроме него. Как и Сынмин знает, что у Чана только он. Но эта глупая игра в ревность и иллюзорных «других парней» поджигает короткий фитиль собственничества. Обладать Сынмином может только он. Сынмин: Возможно. Сынмин: Тебе всё равно слабо приехать. Сука. Чан: Сынмин, ты допиздишься. Сынмин: Когда уже это случится? Сынмин как мелкая собака, которая горазда лаять, но в решающий момент даёт заднюю и поджимает хвост. Провокация — его неприятно сильная сторона. Поддаваться на провокацию — неприятно слабая сторона Чана. Эти две недели он провёл в мыслях о том, куда катятся их отношения: не стоит ли притормозить, не слишком ли он растворился в Сынмине, не стал ли зависим от его внимания. К какому-либо выводу так и не пришёл, но дал себе слово больше ни на какие уловки не вестись. Не сдержал его, получается. Чан открывает диалог с Чанбином, чтобы проверить информацию, и радуется, что, несмотря на поздний час, ему отвечают быстро. Чан: Ликс у вас? Чанбин: У нас. Чан: Домой собирается? Чанбин: Ёнбок спит. Чанбин: Будить его я не буду. Чан: Ок. Чанбин: Ты ещё в студии? Чан оставляет вопрос без ответа и выходит из мессенджера. Откладывает телефон в сторону и прикрывает лицо ладонями, бесшумно в них крича — только хрипы и слюна. Его разрывает двойственными желаниями. Чану безумно хочется сорваться и сбежать к Сынмину, потому как совсем недавно он осознал, насколько ему спокойно в его объятиях и насколько приятно быть любимым. Сынмин любить умел. Скрывал это изо всех сил, притворяясь бездушным камнем, но по факту был чуть ли не самым любвеобильным участником, просто у него свой подход. И Чану этот подход нравился. Ненавязчивый, дающий свободное пространство для манёвра, спокойный, вкрадчивый. Удерживает от подобного срыва его даже не желание, а рациональная необходимость — не поддаться на провокацию, остаться на месте, подумать о жизни и о том, чего он в действительности хочет. Чан: Извини, Сынмин. Я правда занят. Не работой, а разбегающимися трусливыми тараканами мыслями. Сынмин читает сообщение мгновенно, но ничего не отвечает. Можно ли считать, что этот раунд за Чаном? Если да, то почему он не чувствует радости от победы? Он ждёт пару минут, переходит в диалог к Чанбину, где наконец пишет, что да, он останется ночевать в студии, и добавляет в конце фальшивое «Всё ок». Чанбин так же быстро прочитывает, но ничего не отвечает. Выключив оборудование и не планируя включать основной свет, он подсвечивает себе дорожку телефоном. Мог бы и с закрытыми глазами дойти до дивана, но боится запутаться в ногах и споткнуться. Диван приятной средней жёсткости, пахнет кожей, размера он небольшого, поэтому ноги приходится поджать. Чан натягивает на голову капюшон, использовав сбитую в ком куртку вместо подушки, просматривает последний раз отправленные Сынмином домашние фотографии и проваливается в тревожный сон.

***

Прыжки сквозь огромную липкую паутину, пока внизу рокочут лавовые реки, а сверху летают тучи опасно жужжащих ос, прерывает характерный звук открывающегося замка. Чан подскакивает в тот же момент, когда кто-то заходит в комнату, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне. — Хён? — Вошедший звучит неуверенно, а Чан спросонья сначала проверяет время на телефоне — 02:33. — Сынмин, какого чёрта? Конечно, он не мог не узнать голос. И не только потому, что Сынмин, а потому что Чан знает все оттенки голосов одногруппников до мельчайших подробностей. Он бы вышел победителем из всех квизов типа «Угадай мембера по голосу». — Откуда у тебя ключ? — Чанбин-хён дал. Жалкого освещения хватает, чтобы заметить пожатие плечами. У Чана почему-то горит лицо. Он не видит направленного на него взгляда, но чувствует его кожей — изучающий, пристальный, осуждающий. — Пойдём, — устало произносит Сынмин, подходит ближе и тянет его за руку, вынуждая встать. — Куда? — Без лишних вопросов. Просто пошли, — в голосе сквозят явное раздражение и та настойчивая твёрдость, которой невозможно сопротивляться. Пока Чан собирается, Сынмин осматривает рабочий стол и что-то берёт с собой. Они спускаются на парковку, минуя полуспящих охранников на ресепшене. Чан недоумённо поворачивается, замечая знакомую машину, к которой они уверенно идут. — Попросил у менеджера, — отвечает Сынмин на неозвученный вопрос и обходит автомобиль. — Садись рядом со мной. Чан делает, как велено, и усаживается на пассажирское сиденье, пока Сынмин закидывает его рюкзак и черную плоскую сумку в багажник. Они отъезжают от агентства и едут по знакомому маршруту к общежитиям. Избавившись от последних остатков сна, Чан украдкой рассматривает Сынмина, замечая припухлость на щеках и у глаз — она не такая, как от слёз, а такая, когда на дворе третий час ночи, а ты целый день на ногах, и тело перегревается, заплывает. Становится немного стыдно. Сынмин водит уверенно и осторожно, держа обе руки на руле, изящно переключает скорости, сосредоточенно смотрит на дорогу. Даже в простом оверсайз спортивном костюме выглядит красиво и элегантно. — Зачем мы здесь? — удивлённо озирается по сторонам Чан, когда они останавливаются у дома, где находится квартира Минхо и Джисона. — Передать им ноутбук, — сдержанно отвечает Сынмин, отстёгивая ремень. — Сиди здесь и не выходи. — Они спят! — Проснутся, — жёстко отбривает Сынмин, давая понять, что если нет, то он сделает всё, чтобы разбудить, щёлкает кнопкой для открытия багажника, забирает с собой ключи и, мазнув предупреждающим взглядом по Чану, выходит из машины. Чан следит за его удаляющейся спиной, пока она не скрывается за дверью подъезда, переводит взгляд на дом, расположенные рядом магазины, вывески которых мягко бликовали в уличной ночной черноте, затем на руль, а после и вовсе оборачивается назад, с удивлением обнаруживая сзади две дорожные сумки. Одна — Сынмина, вторая, с висящим на ручке крошечным ВульфЧаном, — его. — Зачем здесь сумки? — сразу спрашивает он у вернувшегося Сынмина. Тот немного взвинчен, челка прикрывает ему глаза, как бы он её ни зачёсывал назад, открывая лоб. — Затем, — исчерпывающе слышится в ответ. — Мою где взял? — Чонин дал. Мозг слегка коротит от информации, которую Чан никак не может связать воедино. Он смотрит то на Сынмина, то на дорогу, то на на сумки и пытается собрать пазл, но не выходит. В глубине души он понимает, что решение простое, но почему-то не получается. Слишком устал думать. Ему бы каплю масла, чтобы смазать мозги и запустить их вновь. — Поспи, — мягко советует Сынмин, когда они останавливаются у светофора. У Чана и так голова клонится к окну, так что глаза закрываются сразу же, как к затылку осторожно прикасается тёплая ладонь, большой палец которой чешет его за ухом. Сон уже не такой тревожный: никаких прыжков, ос и тараканов. Есть огромное болото, окаймлённое полоской редкого леса, огромная кочка, на которой стоит Чан, а у его ног вьётся золотистый щенок. Щенок бросается вперёд, и Чан, испугавшись, что тот потонет, бежит за ним. И как по волшебству там, где собачьи лапы касаются поверхности болота, вырастают кочки, давая Чану опору и возможность добраться до щенка и леса. Стоит ему коснуться босыми ногами прохладной травы летнего леса, как кто-то ощутимо трясет его за плечо. Встрепенувшись, Чан резко открывает глаза и шипит от того, как ярко вокруг — солнце только начинает всходить, но после абсолютной темноты даже полупрозрачные лучи режут глаза не хуже ножа. — Где мы? — хрипит он, потягиваясь — тело затекло от долгого нахождения в неудобной позе. — Там, где ты отдохнёшь, — просто отвечает Сынмин, бренчит ключами, убирает сначала свой ремень, затем отсоединяет ремень Чана. — Выходи. Зачем Чану отдыхать? Он не то чтобы перетрудился за две недели откровенного ничегонеделания. Да, для других он создавал видимость глубокой загруженности, но по существу работы не было, идей для песен тоже, он просто потерялся во времени, не зная, как выбраться из зыбкого болота. Место ему незнакомое, напоминающее коттеджные посёлки, обычно располагающиеся за чертой Сеула. Воздух свежайший — прохладный, морозный, чуть щекочущий ноздри. Вокруг одинаковые, построенные по шаблону домики, где-то вдали улицы лает собака. — Пойдём, — зовёт его Сынмин. В его руках их сумки и его рюкзак со студии. Чан покорно идёт следом, заходит внутрь небольшого дворика, хлопает калиткой, ещё раз вдыхает полной грудью, почувствовав запах травы и цветов, влажной земли. Коттедж небольшой, почти крошечный, но уютный внутри. Чан с любопытством оглядывает новое место, периодически потирая глаза. Он вроде бы проснулся, но вроде бы не прочь прилечь ещё и доспать то, что не доспал. А ещё у него вопрос. — А съёмка? — Её не будет, — откликается Сынмин, оставляя сумки рядом с комодом в спальне, и нехотя добавляет: — Перенесли не потому, что я попросил. Точнее не только поэтому. У нас есть два дня, и первый потратим на сон. — Эта кощунство, тратить время на сон! — жалобно тянет Чан, у которого сердце болезненно щемит от произнесенных Сынмином слов. — У нас есть всего два дня, и мы их не потратим на то, чтобы осмотреться здесь? Тут очень красиво! — Я рад, что тебе нравится, — голос у Сынмина звучит недовольно, но кончики ушей предательски алеют, выдавая его довольство похвалой. — Но сначала нормальный сон. — Ты будешь спать со мной? — Только если ты захочешь. Естественно, Чан хочет. Тем более, тут одна кровать, и, бронируя дом, Сынмин явно об этом знал. В своей сумке он находит комплект сменного белья, зубную пасту и щётку, набор уходовой косметики, и ему щиплет глаза от этой невесомой заботы. До язв на языке хочется спросить, зачем Сынмин это делает, но он молчит, чтобы не рушить создавшуюся вокруг псевдоромантическую атмосферу. Когда Чан возвращается в спальню, то шторы плотно задёрнуты, чтобы солнечный свет не проникал внутрь. Он ложится с левого края и уговаривает себя потерпеть и не засыпать вот так, сразу, а дождаться возвращения Сынмина из ванной, но проигрывает сам себе: мягкая постель, тёплое одеяло, приятный аромат чистоты. Тело расслабляется, мысли в голове затихают, пропадает настойчивое жужжание. Последнее, что помнит Чан перед тем, как провалиться в сон без сновидений, как рядом прогибается матрас, а потом его — безвольного и податливого — крепко обнимают и подминают под что-то горячее, тяжёлое и пахнущее Сынминовым тоником для лица.

***

В этот раз поспать получается без снов. Только чернильная темнота, но не пугающая, а исцеляющая. Мозгу тоже иногда нужно время, чтобы перезапуститься, очистить сознание от мусора, восстановиться. Когда Чан просыпается, то бережно поставленный кем-то (ясно, кем) на зарядку телефон показывает девять вечера. Рядом пусто, только смятое одеяло и стоящая у изголовья подушка. Дверь в спальню плотно прикрыта, но тянущийся с кухни приятный аромат еды проникает сквозь тонкие щели и достигает ноздрей. Чан вдруг понимает, как сильно он голоден. Сынмин обнаруживается в гостиной, соединённой с кухней. Он сидит на диване, скрестив ноги, и что-то чиркает на планшете, периодически делая глоток из стоящего на журнальном столике термостакана. Спокойный, уютный, домашний. Чан смотрит на его сгорбленную спину и левое ухо, из которого торчит белый наушник, и чувствует, как становится тепло в груди. Он позволяет себе на короткое мгновение зависнуть, отринуть существующий мир и перенести их вместе с этим домом в другую реальность. В ту, где они словами признались друг другу в любви, скрепили свой союз браком, купили дом и стали жить безоблачной семейной жизнью, не отягощённой проблемами известных людей. Каково это, просыпаться каждое утро с Сынмином? Делить с ним домашние обязанности? Встречать с работы? Украдкой оставлять поцелуи? Слушать недовольные ворчания? Обмениваться сплетнями за кухонными столом? Заниматься сексом на этом же столе? Смотреть вместе фильмы? Гулять по улицам тихого коттеджного посёлка? Жаль, что Чан никогда этого не узнает, или узнает, но слишком поздно, когда не сможет в полной мере насладиться их молодостью и присущей ей страстностью. Он осторожно подходит к Сынмину со спины и почти невесомо чмокает в затылок, хотя, по-хорошему, хотелось бы зарыться лицом в короткие волосы и обнять, прижав ладони к его животу. Сынмин едва вздрагивает, вытаскивает наушники, вставляя их следом в чехол, и откидывается назад. — Из еды — рис, тушёная говядина, немного салата и овощей. Не стал много брать, завтра всё равно уже уезжаем. Если тебе хочется чего-то интересного, то здесь неподалёку есть пара кафе. Одно с летней террасой, во втором делают вкусные морские гребешки, если верить отзывам. Голос монотонный, спокойный, заземляющий. Словно они действительно живут вместе уже какое-то время, и это просто один день из их жизни. Чан и не знал, что Сынмин умеет быть настолько… заботливым? Конечно же, он пробил по картам все места, отсеял по пятибалльной шкале заведения, прочитал отзывы, просмотрел меню и фотографии, составил список, куда идти можно, а куда не стоит. — Хочу дома. «Дом». Они вообще в съёмном коттедже, который ни разу им не дом, но Чан ощущает от этого места поистине домашнюю ауру. Сынмин встаёт, чтобы разогреть еду, расставить всё на столе, не подпускает Чана к посуде и плите — шипит и бьёт по рукам, а потом по губам, когда Чан по-детски куксится. Еда действительно незамысловатая, но она приятно набивает желудок, пускает тепло по телу, насыщает энергией, добавляет красок в жизнь. — Можем прогуляться вокруг посёлка, — предлагает Сынмин после ужина. Он моет посуду, пока Чан отирается рядом и действует ему на нервы своим «Дай помочь». — Можем выехать за пределы, к реке. Говорят, там есть горячие источники. Можем разжечь костёр и пожарить что-то вредное. — А тут можем остаться? — скромно спрашивает Чан. — Не ты ли говорил, что это кощунство — тратить время на сон, когда тут так красиво? А теперь ты никуда не хочешь идти? — чуть возмущается Сынмин, дуя щёки. — Тут тоже красиво. Тут. Внутри. С тобой. — Уточняет с большими паузами Чан. Да, утром его одурманенный недосыпом мозг посчитал местность вокруг достойной для прогулки, зато сейчас его выспавшийся и набравшийся сил мозг считает, что было бы хорошо провести и без того короткое время рядом с тем, кто вытащил его из студии и вывез за черту города только для того, чтобы он перезагрузился. — Хорошо. Если хочешь, останемся, — сдаётся Сынмин сразу после невесомого поцелуя за ухом. Чан проверяет телефон, ужасаясь количеству сообщений. Сейчас у него есть силы ответить, но на диалогах с группой и менеджером он подвисает и поднимает взгляд на Сынмина. — Я могу им говорить, что мы уехали вместе? — Они и так все знают, — пожимает плечами Сынмин и напоминает: — Менеджер-хён дал мне на два дня свою машину и помог арендовать дом, Чанбин дал ключи от студии, Чонин помог собрать твою сумку, Джисону я завёз его ноутбук, а до этого спрашивал про твоё состояние. Уверен, что, когда я к ним зашёл в три часа ночи, Джисон рассказал всё Минхо-хёну. Хёнджин узнал от Чанбина. А Ликс… — Сынмин вздыхает, на щеках появляется едва заметный румянец. — Во-первых, я его не просто так вчера попросил уйти. Он в курсе. Во-вторых, когда мы приехали утром, я написал ему об этом, чтобы не беспокоился. Чану одновременно хорошо и больно от проявленной заботы. Хорошо, потому что о нём давно так не пеклись — только родители, когда он был совсем ребёнком. Больно, потому что пришлось напрячь так много людей своей незначительной персоной. Если бы только он не был таким упрямым и потерявшимся, то, возможно, всё можно было решить иначе. — Эй! Не вздумай загрузиться! — предупреждающе восклицает Сынмин и бьёт его стопой по колену. Они хотя и сидят по разные углы дивана, но длины его ног вполне хватает для этого жеста. Чан перехватывает икру и слегка тянет Сынмина на себя, чуть щуря глаза. — Так зачем ты попросил Ликса вчера уйти? Сынмин забавно вспыхивает, отводит глаза и дёргает ногой в попытке освободиться. Чан перехватывает её за лодыжку другой рукой, а первой лезет под край просторных прямых хлопковых штанов. Пальцы касаются приятно гладкой кожи, скользят выше, насколько позволяет ширина штанины, добираются до колена и ощутимо его сжимают. Воспоминания об их ночной переписке подсвечиваются светлячками. Перед глазами, как слайды из презентации, мелькают отправленные фото — сначала глянцевые из журнала, затем домашние от Сынмина. Если бы Чан вчера не встал в позу, а поддался на провокацию и пришёл к Сынмину, то как бы закончился тот день и началось утро? За какое время Сынмин вообще организовал эту поездку? Он спланировал всё заранее или действовал стремительно и впопыхах? Скольких людей поднял? Что сказал Джисон о его состоянии, «Хэй, там всё плохо. Сидит бледный и дурнопахнущий, пялится в одну точку и напоминает зомбака»? И Сынмин решил, что сможет помочь? Или кто-то Сынмину подсказал, что только он сможет помочь? Ликс? Джисон? Чанбин? — Тебе не кажется, что уже поздно сожалеть о том, что не произошло? — фыркает Сынмин, стараясь держать лицо. — Знаешь, — Чан делает вид, что внезапно глубоко задумывается над словами, и перед тем, как ответить, крепко сжимает чужое колено (Сынмин съёживается и напрягается), которое затем отпускает и вытаскивает руку наружу. — А ты прав. Ты предложил, я не воспользовался. Наверняка нашёл себе более сговорчивого. Чан одобрительно хлопает застывшего с удивлённо распахнутыми глазами Сынмина по ноге, убирает её с себя и резко встаёт с дивана. Спать не хочется, но полежать с открытыми глазами, попялиться в потолок, подумать о том, куда катится его жизнь, вполне… Какого чёрта?! От неожиданно крепкого удара в спину Чан путается в ногах и чуть не падает, но его вовремя подхватывает — как-то грубо и агрессивно — Сынмин и чуть ли не на буксире тащит в спальню. Дверь открывает рывком — удивительно, что она не слетает с петель только от одного гневного выдоха. Хватка у Сынмина крепкая, стальная, почти бультерьерская; плечо простреливает болью. — Решил поиграть со мной?! — уязвлённо рычит Сынмин, отталкивая от себя Чана; тому чудом удаётся удержать равновесие, но всё же на край кровати он присаживается, разводя пошире ноги и руками упираясь позади о кровать. Оказалось, надо было хорошо, без снов, выспаться, оказаться в отдалённом месте, лишиться на пару дней ответственности, и сразу вернулась старая игривость и азарт. Чан, если честно, очень соскучился по этому ощущению, когда в предвкушении от сработавшей дразнилки поджимался живот и чесалось между пальцами ног. Когда ему было двадцать, он в таком состоянии был чуть ли не ежедневно, а потом взрослая жизнь постепенно высосала эту непосредственность, заменив тревожным волнением. — А ты со мной вчера не играл? — склонив голову набок, издевательски уточняет Чан и испытывает садистское удовольствие, глядя на покорёженного Сынмина, у которого только что пар из ушей не идёт. Он упрямо поджимает губы и вскидывает подбородок, не желая признавать очевидное. — Серьёзно? Ой, извини, я случайно, — передразнивает Чан его голос и разводит шире ноги, удовлетворенно урча про себя, когда видит, как чужой взгляд липнет к его промежности. — Случайно отправил тебе фото, где сжимаю своими охуенными пальцами свой член. Наверняка родителям хотел отправить, а отправил мне. Вот незадача. — Я действительно случайно! — отчаянно краснея, выплёвывает Сынмин и даже ногой топает. — Окей. Тогда покажи, кому ты его в конечном итоге отправил, раз мне не планировал. Ведь кому-то же оно предназначалось, — парирует Чан. Сынмин цокает языком, подрывается и уходит в гостиную за телефоном. Уверенность в своих убеждениях вдруг резко снижается. Чана неприятно колет мысль о том, что Сынмин действительно мог отправить это фото кому-нибудь другому. Почему нет? Они не состоят в официальных отношениях и, значит, вполне себе могут заводить романы на стороне. Хотя почему «на стороне»? Звучит как измена. Просто «заводить романы». Сынмин возвращается с телефоном в руках. Его встревоженный растерянный вид вновь добавляет Чану уверенности. Нет, Сынмин не мог отправить его кому-то ещё. Сынмину слишком нравится доводить Чана, как бы нарциссично это ни звучало. Чану же нравится быть особенным в жизни Сынмина, и он на сто процентов уверен, что фото было для него, чтобы Чан, чувствуя себя изголодавшимся волком, подорвался с места и сразу приехал к нему. — Кому-то из группы? Подтанцовки? Стаффа? — издевательски тянет Чан, облизывая пересохшие губы. Зря он, наверное, так мучает того, кто, по сути, предоставил кочку и на мгновение вытянул из засасывающего его болота, но сдержаться уже не получается. — О, или тот парень, с которым ты записывал ост? Ликс говорил, что ты пел ему дифирамбы. Он прекрасно понимает, что Сынмин блефует, делая сейчас сосредоточенный вид, будто действительно ищет нужный диалог. Но такой диалог там только один, и этой фотографии в нём уже нет. — Не находится? — участливо спрашивает Чан минуту спустя — уже можно было найти чат и предъявить ему за клевету. Сынмин зло зыркает на него исподлобья, поджимает губы и что-то делает в телефоне, затем его отключая. Во взгляде виден победный блеск. В кармане шорт вибрирует телефон, оповещая о входящем сообщении. — Зато нашлось другое. Я в душ! — мстительно сипит Сынмин и выходит из комнаты раньше, чем Чан успевает достать телефон, открыть чат и захлебнуться стоном. Громко хлопает дверь ванной. У Чана слабеют пальцы, когда он смотрит на то, что можно назвать только одним словом — искусство. Полностью обнажённый Сынмин, стоящий в профиль напротив своего напольного зеркала в комнате. Голова откинута назад, зад отведен чуть вперёд, свободная рука вальяжно прикрывает пах — Чан цепляется взглядом за кольца на пальцах. Передняя нога чуть согнута, пятка оторвана от пола. Эти соблазнительные изгибы будут сниться ему в кошмарах, в обычных снах, в утренних снах. Эта фотография будет выжжена у него на сетчатке, влита в кровь, заменит воздух. Сынмин не просто красивый, а дьявольски привлекательный, соблазнительный, пленительный. План возникает в голове стремительно. Чан запирает дверь в спальню, скидывает с себя одежду, оставаясь в трусах, подтягивается до изголовья кровати и практически копирует то удалённое фото, сразу отправляя его Сынмину. Он не знает, успел ли тот залезть в душ — по крайней мере, шум воды не слышен, но надеется, что Сынмин достаточно любопытен, чтобы взглянуть. Сынмин любопытен. Чан расплывается в плотоядной улыбке, сначала замечая, что сообщение прочитано, а потом слыша приглушенное отчаянное «Блядь!» из недр дома. Ладно, у Чана проблемы с самооценкой, но как же она взлетает, стоит увидеть, как его тело действует на Сынмина. Его реакция как волшебная таблетка, позволяющая поддерживать своё тело в том состоянии, которое ему нравится. А Чан опытным путем уже выяснил, что Сынмина не привлекает супер накачанная, крепкая, сухая мускулатура. Ему нужно что помягче. Как хорошо, что на эти две недели Чан забыл про качалку. Чан: Ещё? Сынмин: Дай мне помыться! Чан: «прикрепленное фото». Теперь его ладонь не поверх трусов, а под ними. Член активно реагирует на ласку, возбуждение распаляется впрыснувшимся в кровь адреналином. Слышится шум льющейся воды. Чан: «прикреплённое фото» Сынмин любит его шею. Любит за неё хвататься, любит кусать и целовать, языком облизывать выступающий кадык. Поэтому Чан без зазрения совести отправляет ему фото своей шеи, которую крепко держит своей же рукой — фотографировать неудобно, просто жуть. Вода всё ещё льётся, но сообщение прочитано. Чан: Не намочи телефон. Чан: Или он в водонепроницаемом чехле, чтобы было легче дрочить и смотреть? Чан: Набрать тебе по видеосвязи? Чан откровенно издевается, и это приносит ему небывалое удовольствие, коего он давно не испытывал. А если представить, как пузырится от злости Сынмин — мокрый, красный, распаренный горячей водой, так вообще становится очень хорошо. Сынмин: Отсатнья1! Чан: Пальчики дрожат по кнопкам попадать? От творящегося абсурда смешно. Он перекидывается сообщениями с человеком, который буквально с ним в одном доме. Хотя, если подумать, это их стиль. Сначала в первом общежитии, но тогда и фото были более целомудренными, да и флиртовать они не умели. Потом — когда разъехались по двум: эти совместные групповые вечера за просмотром отснятого материала тянулись невообразимо долго, но скучными не были точно. И, конечно, когда селились в смежных номерах отеля в туре. Почему-то за границей их переписки всегда были на пару градусов выше. И вот сейчас. Интересно, Сынмин таки прикоснулся к себе или нет? Он даёт ему немного времени на передышку, пока сам ищет правильный ракурс около зеркала, желая сделать фотографию вроде той, что ему отправил Сынмин перед трусливым побегом в душ. Чан: «прикреплённое фото». Сообщение прочитывается с минутной задержкой, а затем слышится громкий удар, будто что-то упало на пол, и агрессивное «Блядь!». Чан довольно хихикает, забираясь под одеяло. Чан: Не поранился? Сынмин: Иди на хер! Шум воды прекращается. Чан задумчиво стучит пальцем по корпусу телефона, прикидывая, что бы ещё такое придумать, как его отвлекает звук повёрнутой дверной ручки. Он повторяется — ещё и ещё, с каждым разом всё отчаянней. — Ты закрыл дверь?! — возмущённо рычит с той стороны Сынмин и, судя по глухому удару, бьёт кулаком по двери. Чан: Сынмин-и, зачем так орать? Можно же написать. — Ты серьёзно?! Мы будем переписываться?! Чан: Я очень серьёзно. Чан: Я серьёзен настолько же, насколько и мой стоящий член. За дверью слышится неясное копошение и тихие неразличимые ругательства. Сынмин: Что за тупые игры? Сынмин: Открой дверь! Чан: Попроси. — Охуел?! — не сдерживаясь, взвизгивает Сынмин, и Чану приходится подтянуть подушку, чтобы подавить в ней смех. Страшно признаться, как ему нравится, когда Сынмин ругается на него матом. — Открой чёртову дверь! Мне холодно! Чан: А мне здесь очень тепло. Чан: С тобой было бы горячее. Сынмин: Открой чёртову дверь! Чан: Ласково попроси. Как ты умеешь. Чан: Ой, или ты умеешь просить, только когда скачешь на мне? Сынмин: А ты такой смелый, только когда я за дверью? Чан: Я совсем не смелый. Чан: Знал бы ты, как я трясусь от страха. Чан: Хм, или от плохо сдерживаемого желания? Чан: Я же старенький, могу путать. Чан: Вот если член колом стоит, это значит, я хочу тебя или хочу тебя во мне? — Блядь! — вновь раздаётся за дверью. К ярости примешивается беспомощность. Сынмин там что, хнычет? Чан: Сынмин-и, не слышу. Сынмин: Иди на хер. Сынмин: Я посплю в гостиной. За дверью раздаются шаги. Чан весь подбирается. Чан: Там же холодно и одиноко. Уверен, что тебе будет удобно? Сынмин: Уверен. Чан: Хорошо, если тебе будет там удобно, то спокойной ночи :) Чан: Это, получается, я могу забрать твою подушку и одеяло? Сынмин: Делай что хочешь. Чан: Спасибо, что разрешил. Чан: У тебя подушка твёрже моей. Чан: О неё так приятно тереться. Чан: Она ещё и тобой пахнет. Чан: Ощущение, словно я трусь о тебя. Сынмин: Пиздец, хён. Заткнись, пока я тебя в чс не кинул! Чан: Тебе стоило только ласково попросить открыть дверь. Чан: И сейчас бы я тёрся об тебя. Чан вздрагивает всем телом, когда до ушей доносится нечеловечески дикий то ли стон, то ли скулёж. Значит, Сынмин на грани. Чан, если честно, тоже. Надо добивать. Чан: Жуть как захотелось сжать твои ягодицы. Чан: Но под рукой только подушка. Чан: Она такая податливая в моих руках. Чан: Не то что ты. Сынмин: Ну так и трахайся с ней! Чан: Так я это и делаю. Чан: Хм, если положить две рядом и толкнуться между ними, то будет хорошо. Проверь. Чан: Или у тебя там одна подушка? Сынмин: СПОКОЙНОЙ НОЧИ. Чан: Ну, тебе да. Чан: А мне предстоит горячая ночка. Чан: Ой, а твои наушники здесь лежат. Чан: Тебя не разбудят мои стоны? Чан: Ты же знаешь, как громко я могу стонать. — Сынми-и-ин! — для наглядного доказательства звонко стонет Чан и толкается бёдрами в его подушку, стараясь унять пульсирующий член. Чан: Не хочешь их забрать? Сынмин: Пока что я хочу тебя убить. Чан: Для этого тебе надо попросить открыть дверь. Сынмин: Нет. Чан: Оки. Чан: Всё, откладываю телефон. Мне нужны пальцы. Чан: Надеюсь, ты понимаешь, для ЧЕГО конкретно они мне нужны. Сынмин: Чтобы сломать? Чан: Нет. Чан: Раз рядом нет твоего члена, то заменю его своими пальцами. Чан: Помнится, тебе нравилось смотреть, как я себя растягиваю. Чан улыбается и откидывает телефон в сторону, слыша, как в доме раздаётся новый дикий скулёж и глухие удары, словно кто-то бьётся в истерике. Впрочем, почему “кто-то“? Очевидно, кто. — А-а-а-ах, — до абсурдного громко и пошло стонет Чан, вновь толкаясь бёдрами в подушку, и трётся о неё. Конечно, должного удовлетворения ему это не приносит, но в его ситуации и такая ласка сойдёт. — Боже-е-е, как хорошо-о-о-о, а-а-агрх. А-а-а. Рядом с комнатой раздаётся агрессивный топот, а затем дверь сотрясается от огромного количества ударов. — Хён! Открой эту чёртову дверь! — зло рычит Сынмин. Чан как наяву видит его налившиеся кровью глаза, злой румянец на щеках, взлохмаченные мокрые волосы. — Блядь! Открой! Хён! Я вынесу её! — голос его подводит, срывается на последнем слове в предательский плач. Чана обдаёт волна жара только при одной мысли, что Сынмин и впрямь мог бы вынести дверь своими сильными широкими плечами. — Пожалуйста! — кажется, он действительно хнычет. Злость сменяется истеричным отчаянием, ударов больше не слышно, только странные звуки, будто собака скребётся в дверь. — Хён, открой, пожалуйста… Пожалуйста… открой. Вжавшись всем телом в подушку, Чан чуть не кончает от дрожащих ноток в голосе Сынмина. Он пережидает, когда спадёт трясущая его волна возбуждения, поднимается и на ватных ногах подходит к двери, касается замка. — Сынмин? — тихо. — Да? — раздаётся так же тихо и словно бы откуда-то снизу. — Я открываю. Чан поворачивает рычаг и распахивает дверь, впериваясь взглядом в сидящего на корточках Сынмина. Его мокрые волосы забавно топорщатся толстыми иголочками, торс обнажён, ниже — просторные домашние штаны. Он аккуратно поднимается, выпрямляясь, и нетвёрдо переступает с ноги на ногу. Его шальной дикий взгляд проясняется, когда останавливается на бёдрах Чана, всё ещё облачённых в трусы. — Ты к себе не прикоснулся, — то ли облегчённо, то ли сокрушённо с ноткой «Я так и знал» выдыхает Сынмин, очевидно, осознавая до конца, как его сейчас развели. — Я люблю, когда ко мне прикасаешься ты, — самодовольно отвечает Чан и притягивает его к себе за шею. Поцелуй выходит агрессивным, злым и кусачим — Сынмин наказывает его за шутку и излишнюю игривость, валит на кровать, усаживаясь сверху. Его глаза мстительно сияют, щёки сердито раздуваются. Чан осторожно ведёт руками по его животу, ребрами ладоней очерчивая неглубокие впадины мышц, поднимается выше, дотягиваясь пальцами до сосков. От резких движений головой на Чана обжигающими льдинками падают крошечные капли воды. — Ты мне не дал толком помыться, — с осуждением бормочет Сынмин. — А ты мне — подрочить. Квиты? — У тебя бы получилось подрочить без меня? — с сомнением выгибает бровь Сынмин и чуть качается взад-вперёд, задевая задницей его член. Чан судорожно выдыхает. — Как-то же справляюсь, когда в наличии только твои фото. — Фу. Ты дрочишь на мои фото? — брезгливо кривится Сынмин, но вспыхнувшее в глазах самодовольство показывает, как ему приятно. — Как и ты на мои, — веско замечает Чан, точно зная, что это правда. Он, конечно, не ловил ни разу, но седьмое чувство ему подсказывало, что да. И ему, чёрт возьми, приятно. Сынмин никак не комментирует порочащую его информацию, лишь удовлетворённо хмыкает и припадает вниз, чтобы покрыть ласковыми поцелуями шею, ключицы и часть подбородка. Чан думал, что у Сынмина сорвёт крышу, он станет агрессивным, и их секс будет страстным и яростным, а в итоге что-то пошло не так, потому что Сынмин подозрительно нежен, ласков и осторожен, чем доводит Чана до белого каления. А ещё он запрещает себя касаться. Чан хнычет ему в шею, дёргается и трётся о Сынмина пахом, чтобы хоть как-то унять уже ставшую неприятной пульсацию. Сынмин снимает свои штаны вместе с бельём, усаживается на его левое бедро, упирается рукой сбоку — коленом под его яйца, чтобы не упасть, и аккуратно трётся промежностью о ногу Чана, которого подбрасывает на кровати, как от удара молнией. — Ты решил трахнуть мою ногу? — Не тебе меня осуждать, мистер-трахну-подушку, — ядовито отзывается Сынмин, подтягивается выше, чтобы оставить пару мокрых поцелуев на груди. — Просто доверься. Допустим. Довериться Сынмину в интимных вопросах легко. Они делили контроль поровну, и, видимо, сегодня он был полностью на его стороне. Чан, может, поборолся бы для азарта, но все силы высосала игра до, сейчас ему хотелось растечься бесформенной лужей под горячим телом, мягкими поцелуями и ласковыми поглаживаниями и эгоистично впитывать собой чужую любовь, наполняться ей, пускать по венам вместо крови. Это великолепное чувство — ощущать себя любимым, и оно посещало Чана только в такие моменты, когда их с Сынмином соединяло не только плотское удовольствие, а что-то выше — на том уровне, где соединяются сердца в романтических книгах. Чан упивается приятной негой, разливающейся по телу тёплым океаном, когда Сынмин ложится рядом с ним на бок, обхватывает ладонью его член и медленно, с дразнящей оттяжкой, надрачивает, не переставая оставлять поцелуи на плечах, ключице, шее. Когда разрядка близка, Чан впивается пальцами в чужую движущуюся руку, весь подбирается, пятками упираясь в постель, запрокидывает голову и мелко дрожит, в предвкушении ожидая кульминационного момента. Вот только Сынмин вдруг сжимает его до болезненного крепко, тычется носом рядом с ухом и строго выдыхает: — Обещай, что всю следующую неделю твоя нога не переступит порог студии. Чан резко распахивает глаза, из лёгких будто выбивает весь воздух, он беспомощно хлопает ресницами. — Серьёзно? Мы сейчас об этом будем говорить?! — Пообещай! — В голосе появляются металлические угрожающие нотки. Чан взбрыкивает, когда хватка на члене усиливается. — Пообещай, что всю следующую неделю ты не переступишь порог студии. Не будешь донимать Джисона, не возьмёшь работу на дом, не попытаешься достать её себе через стафф. Чану хочется возмутиться, что Сынмин переступает черту, что это, чёрт побери, не его дело, как Чан распоряжается своим личным временем. Но меж тем именно Сынмин вытащил его из студии, привёз за тридевять земель, дал выспаться, накормил вкусной едой — и именно Сынмин почти довёл его до оргазма. Наверное, у него всё же есть какое-то право раздавать указания. — Хорошо, обещаю, — поверженно соглашается Чан, вскидывает бёдра, намекая, что нужно закончить дело, только Сынмин руку убирает вовсе. Он довольно чмокает растерянно моргающего Чана в нос, соскальзывает вниз, удобно устраиваясь между его ног, и с бесстыже громкими пошлыми звуками вылизывает его до скрипящей чистоты. От его языка, влажного и горячего, не скрыться. Чан извивается змеей, беспрестанно хватается руками то за себя, то за простыню, то за уже подсохшие волосы Сынмина, пока тот умело орудует ртом и доводит Чана до границы, ни разу не прикоснувшись к члену: только вылизывает и покусывает внутреннюю сторону бедра, кусает за ягодицы, тычется холодным носом в мошонку. И когда сил не остаётся, чтобы как-то реагировать, Сынмин поднимается, вытирает рот и дотягивается до спрятанных рядом со своей половиной кровати смазки и презервативов. Чану бы похвалить, что тот взял их с собой, но он настолько разнеженный, растомлённый, практически убитый долгой лаской, что изо рта могут выходить лишь стоны, а не членораздельные слова. — Полежи, я пока себя растяну, — просит Сынмин, чмокая его в лоб как-то до щемящего сердца привычно и по-простому. — Давай я, — находит в себе силы прохрипеть Чан. — Ты устал. — А ты любишь мои пальцы в себе. Аргумент засчитывается. Сынмин выдавливает на его пальцы смазку, подбирается ближе, они укладываются на бок друг за другом. Чан действительно чувствует себя опустошенным, хотя до нормальной разрядки его так и не довели, поэтому и растянуть быстро не получается. Хотя кому он врёт, даже когда полон сил, то быстро это всё равно не происходит, потому что его так и норовит подразнить Сынмина, растянуть (как бы ни звучало) процесс подольше, насладиться его хрипами и тем, как тот извивается и просит уже закончить пытку, иначе до собственно секса у них так никогда не дойдёт. — Думаю, хватит, — сипит уткнувшийся в сбитую под голову складку одеяла Сынмин. Чан с некоторым разочарованием вытаскивает пальцы, целует его в оголённое плечо и пробует встать, но одним точным тычком в грудь его укладывают обратно. Количество раз, когда Сынмин садился на него сверху, можно пересчитать по пальцам. Это Чану такая позиция нравилась до извращённого удовольствия, а Сынмину было неудобно, он быстро уставал и котёнком жался к груди в просьбе приласкать, потому что он уже не вывозит. Сынмин просит Чана подтянуться к изголовью и немного подняться. — Мне будет проще держаться за стену или твои плечи, — немного смущённо бормочет он, когда Чан послушно выполняет просьбу. Это странно, что каждый их раз Чан считает лучше предыдущего? Есть ли у этого какое-то объяснение? Потому что сейчас, придерживая аккуратно двигающегося на нём Сынмина за ягодицы, Чан чувствует, как в груди пузырится мыльной пеной счастье, как топкое наслаждение опоясывает его, как сладкая истома проникает в каждую клеточку тела, как каждая ещё способная двигаться мышца в теле пульсирует от возбуждения. Сынмин в своём растрёпанном, распалённом, пленительном виде прекрасен до невозможности. Он запрокидывает голову назад, открывая вид на длинную сильную шею, жмётся сильнее к его груди своей, кусается, когда Чан пытается погладить его по предплечьям, вытягивается стрункой, когда затрагивается особо чувствительное место, и стонет — протяжно, много и бесстыже громко. За столько лет Чан научился понимать, когда Сынмин близок к тому моменту, когда слёзы из глаз, когда стон давится хрипом в горле, когда тело, подобравшись, начинает мелко дрожать, когда его пальцы впиваются до саднящей боли в Чановы руки, бёдра или, как сейчас, плечи, когда его глаза закрываются и ресницы трепещут так сильно, что он мог бы взлететь. В общем, Чан чувствует, когда стоит прикоснуться к его члену, пару раз погладить, накрыть кулаком головку, ласково сжать. Вот только сейчас Сынмин убирает его руку, резко поднимается наверх и опускается вниз с гортанным хрипом: — Сначала ты. Чан позорно кончает сразу после этих слов и одного взгляда в мутные глаза, Сынмин спускает за ним следом, насадившись до самого конца и сжав ладонь поверх ладони Чана, обхватившего его член. Они, обессиленные, валятся на кровать, оказываясь рядом друг с другом. Влажная от пота кожа липнет друг к другу, грудные клетки часто вздымаются, комната наполняется рваным отрывистым дыханием, сердца бешено стучат. — И что мне делать всю эту неделю? — хныча, спрашивает Чан, когда бурлящая от оргазма кровь успокаивается. — Я же ничего не умею. — Займись готовкой, — советует Сынмин. — Уберись, перебери гардероб, слетай к родителям или друзьям. Чан, насупившись, молчит. Он думал, что Сынмин предложит провести это время вместе, но, наверное, Чан слишком многое возомнил об их отношениях. Та твердость и уверенность, которую он недавно обрёл в незнакомом доме, вдруг исчезает, оставляя его вновь на одной-единственной кочке посреди болота. — Я бы мог с тобой сходить куда-нибудь, но у меня расписание под завязку. Едва эти два дня выбил, — сонно зевнув и повернувшись на бок, бормочет Сынмин, и Чан сразу чувствует вину за свои мысли и одновременно с тем щемящую надежду, что это свободное время они могут провести вместе. — Но у нас же есть ещё завтра день? — с затаившимся страхом в голосе интересуется он, размышляя о том, как бы за один день успеть сходить во все кафе, съездить на реку и прогуляться по посёлку. — Конечно, есть, — Сынмин подбирается к нему ближе, кладёт голову на плечо, оставляя невесомый поцелуй. — Только дверь, пожалуйста, больше не закрывай. — Для тебя она всегда будет открыта, — улыбается Чан, целуя Сынмина в макушку. Сынмин всегда засыпает первым, Чан — чуть позже, когда услышит мерное сопение. Ему снова снится его родное болото, но ставшее будто ярче и веселее. Кочка, на которой он стоит, обрастает травой и цветами, небо над головой не безоблачное — с тонкими перьевыми облаками. Он смотрит вдаль и слышит знакомый лай, а когда присматривается, то видит сидящего у кромки леса золотистого щенка. Чан бесстрашно делает шаг вперёд, отчего-то зная, что не утонет. И он действительно не тонет — почва больше не зыбкая. Её неустойчивость сменилась твёрдостью, а тревожное волнение в груди впервые за долгое время уступило место бескрайнему спокойствию.

***