Соль и рана/Salt and Brine

      (22 сентября)       Полчетвертого дня.       Кофейня пуста; сквозь частично тонированные окна пробиваются солнечные лучи знойного позднего лета; большая меловая доска, которую обычно выставляют на тротуар, прислонена к дальней стене — на ней небрежно нарисованы красные и жёлтые листья. Из динамиков льётся песня Сары Маклахлан, тонкая и грустная, а волны оранжевой взвеси из новой смеси для латте "Тыквенная грядка" витают в воздухе, сливаясь с едким ароматом залежалой кофейной гущи и горелых зерен эспрессо.       Лаванда не пришла на дневную смену, и Гермиона, облокотившись на полированный прилавок из красного дерева, раздражённо теребит толстые холщовые завязки своего фартука. Она барабанит пальцами по сенсорной панели кассового аппарата, не сводя глаз с часов. Мизинец задевает кнопку "ОТКРЫТО", и ящик с лязгом отъезжает назад.       Почти одновременно звякает колокольчик над дверью.       Она испуганно поднимает взгляд.       — …чёртова традиция, Том, — бормочет худощавый молодой человек с каштановыми волосами, обращаясь к своему спутнику, который намного выше его. — Господи. Не у всех было депрессивное детство в приюте, знаешь ли…       — …тебе не приходило в голову, что у меня были планы на Хэллоуин, невероятный имбецил? — рявкает мужчина повыше, обходя кресло в лоскутную клетку; к кремовому шёлку его нагрудного платка в горошек приколота фиолетово-чёрная роза, круглые бархатные лепестки которой касаются отворота его пиджака, когда он сердито жестикулирует.       — ...отмечаем грёбаное великолепие смены времён года, — продолжает первый мужчина, как будто его не прерывали.       — …пригласить тебя, Эдмонд, даже не можешь нанять нормального садовника… — рычит второй, когда они останавливаются у кассы.       — …его визитку в этом дурацком магазине, не вини меня…       Она хмурится.       — Могу я вам помочь? — наконец спрашивает она, прочищая горло.       Тишина наступает мгновенно.       Начинается баллада Сары Бареллис — нежные аккорды пианино и дрожащий вокал разносятся под потолком.       — Безусловно, — отвечает второй мужчина, поворачиваясь к ней лицом. Он… красив. Он прищуривается, глядя на её бейдж. — Гермиона, верно?       Она сужает глаза.       — Могу я вам помочь? — повторяет она громче.       Он смотрит на неё с явным весельем — его зубы сверкают на свету, губы алые, влажные, а улыбка острая, тонкая, смертоносная и чуть-чуть неровная, и она вдруг вспоминает зазубренный нож, великолепную блестящую сталь и неровные края...       — Я буду большой холодный мокко айс шторм с пониженным содержанием кофеина, без сахара, с двумя дополнительными шотами эспрессо, без взбитых сливок и с двойной порцией карамельного топпинга, — объявляет первый мужчина.       Она тяжело вздыхает.

***

      Она проводит целый день, препарируя сердечно-сосудистую систему закреплённого за ней трупа — Миртл, женщина, двадцать четыре года, причина смерти не установлена.       Она рассекает грудную стенку, отделяет передние мышцы от грудины, изучает позвонки и зарисовывает схему нервов, тонких как паутина, извилистых сине-серых сосудов и губчатых слоёв жировой ткани. Скальпель лежит в её руке уверенной тяжестью поверх припудренных латексных перчаток, и каждый разрез выполнен с точностью до миллиметра — безупречно, как в учебнике.       — У вас твёрдая рука, — одобрительно кивает её научный руководитель.       Ответная улыбка Гермионы спрятана за хирургической маской.

***

      (30 сентября)       — Можно мне маленький горячий латте “Трес лечес” на четверть слаще обычного, на ристретто, с тремя порциями ванильного сиропа и сверху немного корицы, — выпалил Эдмонд Лестрейндж, подпрыгивая на носках.       Она сжимает челюсти.       — А тебе, Том? — спрашивает она, держа шариковую ручку над стаканчиком навынос.       Том скрещивает руки на груди и пожимает плечами; от этого движения его расстёгнутая чёрная куртка приподнимается, обнажая бежевый льняной жилет под ней — в левом нижнем углу ткани виднеется выцветшее пятно цвета ржавчины. Оно похоже на кровь.       — ...очень горячий, — говорит Том чётким голосом.       Она вздрагивает от неожиданности, и ручка чертит по картону неровную чёрную линию.       — Прости, — говорит она, качая головой. — Что ты сказал?       Он замолкает, кривя губы; Эдмонд, сидящий рядом с ним, что-то печатает в своём iPhone, не обращая внимания на их разговор; акустическая версия песни Бритни Спирс звучит под грохот взрывного подросткового смеха, доносящегося из-за столика в задней части кофейни.       — Тяжёлый день? — спрашивает Том.       — Один мой сотрудник уволился без предупреждения, — коротко отвечает она, думая о трёх гневных сообщениях, которые она оставила для Лаванды. — Это была тяжёлая неделя.       Он мычит, по-видимому, сочувственно.       — Возможно, он скоро появится с убедительным оправданием, — говорит он, протягивая руку к маленькой упаковке шоколадных конфет, выставленной на прилавке.       — Она, — автоматически поправляет Гермиона.       Его выражение лица не меняется.       — Верно, — говорит он, протягивая мятные леденцы. — Это я тоже возьму. О, и ещё, Гермиона, это был большой американо. Мой заказ.       Она борется со странным желанием заёрзать.       — Очень горячий, верно? — уточняет она.       Он ухмыляется, задерживая взгляд на её губах, и засовывает изящную руку в карман брюк.       — Верно, — повторяет он.

***

      Родители Лаванды подали заявление о пропаже дочери первого октября.       Детектив, который звонит Гермионе, кажется уставшим — его вопросы поверхностны, поведение профессиональное, а тон подавленный.       — Она одна из нескольких молодых девушек, пропавших без вести за последний год, — говорит он, кашляя в пластиковую трубку своего телефона, и в её ушах раздаются потрескивающие разряды статики. — Иногда мы находим тела через несколько месяцев, иногда нет — на самом деле нет никакой закономерности, кроме их имён, — и все они были убиты... по-разному.       Она постукивает носком своих практичных коричневых балетных туфель по бамбуковому полу кофейни и смотрит на ряд тыкв, которые она выстроила на барной стойке.       — Но Лаванда… — начинает она.       — Конечно, — поспешно говорит детектив, — Лаванда вполне может объявиться. Мы все настроены оптимистично.       Она прикусывает кончик языка.       — Что это за закономерность, о которой вы говорили? — спрашивает она, возясь с механизмом блокировки на дешёвом оранжевом разделочном ноже. — О… об именах.       Она слышит характерный стук клавиш компьютерной клавиатуры, за которым следует механический шум и шипение принтера.       — О чём уж я… о, — рассеянно отвечает он. — Конечно, об этом уже сообщалось, это не тайна, но… э-э, все имена — это названия цветов. Мирт, лилия, лаванда — кажется, была ещё одна... Роза.       Она сглатывает.

***

      (8 октября)       Эдмонд спотыкается о барный стул из узловатой сосны и падает в декоративную нейлоновую паутину, натянутую на доску объявлений.       — Боже, тебя никуда нельзя брать? — равнодушно замечает Том, поджав губы.              Эдмонд хмурится, вынимая из волос маленьких резиновых пауков, и шаркающей походкой направляется к прилавку.       — Можно мне средний обезжиренный макиато на смеси молока и сливок со льдом и с фундуковым сиропом без сахара, четырьмя порциями амаретто и столовой ложкой взбитых сливок? Льда поменьше, пожалуйста. — добавляет он, морщась и снимая с плеча неоново-розовую листовку с рекламой йоги для малышей.       — А тебе? — спрашивает Гермиона, поворачиваясь к Тому; на этот раз он одет повседневно: тёмно-серая футболка, бронзовые солнцезащитные очки-авиаторы, свисающие с V-образного выреза воротника, и облегающие джинсы средней посадки. Дорогие титановые часы свободно сидят на его правом запястье.       — Чай, — решает он, потирая подбородок. — Э-э, смесь драгонфрута, если он у вас ещё есть, — с чаем масала. И ещё круассан — с малиновым джемом.       Она морщит нос.       — Как экзотично.       — Я работаю на правительство, — отвечает он.       Она проводит его кредитной картой — платиновой, с логотипом American Express и надписью "Участник с '95 года" внизу — и приподнимает аккуратно выщипанную бровь.       — Захватывающе, — сухо говорит она.       Он достаёт из заднего кармана мраморно-зелёную перьевую ручку Montblanc; подушечки его пальцев покрыты грязью, кутикула потрепана и тёмно-коричневая. Она замирает.       — Значит, ты учишься в колледже? — спрашивает он, размашисто подписывая чек. — Тебя чертовски трудно впечатлить — могу только предположить, что дело в высоких представлениях о высшем образовании.       Она издает напряженный смешок.       — Медицинская школа, — неохотно говорит она. — Хотя изначально я не собиралась...       — Том! — перебивает Эдмонд, размахивая силиконовой дорожной кружкой с противоположного конца кофейни. — Я возьму это? Рудольфус выбросил мою кружку с Сердитой Кошкой с эстакады, когда я не разрешил ему посмотреть "Холодное сердце" по дороге на карате, так что я...       — Никогда ещё ни одна из твоих историй не вызывала у меня меньшего интереса, ей-богу, Эдмонд, — ругается Том, роясь в кошельке в поисках двадцатидолларовой купюры. — Извини за него, ты сможешь...       — Нет проблем, — легко отвечает она, уже считая сдачу. — Итак...       — Том! — зовёт Эдмонд. — Может, возьмём Five Guys на ужин? Мне привиделся их каджунский соус...       Том массирует висок и нетерпеливо выдыхает.       — Гермиона, я бы очень хотел продолжить наш разговор, — говорит он низким и глубоким голосом. Она вздрагивает. — Может быть, как-нибудь вечером на этой неделе?..       Она закусывает губу.

***

      Том целует её так, словно изголодался по ней — жадно и агрессивно, с открытым ртом, горячим дыханием и умелым языком, руки скользят под кружевной подол её юбки и мнут, сжимают, запоминают — она стонет, а он рычит, и у неё чертовски кружится голова от этого, от него, от изгиба её позвоночника, когда он проводит зубами по её шее, а её бешено пульсирующая яремная вена бьётся, как метроном в тройном ритме, раз, два, три, быстро, ещё быстрее, ещё быстрее — он оставляет на её ключице ярко-синий синяк, дразнит и теребит фиолетовый атласный бантик, пришитый к верху её нижнего белья, и бормочет её имя, приглушённо, касаясь её кожи, разгорячённой и солёной от пота, и она сжимает бёдра, нуждаясь в трении, нуждаясь в давлении, нуждаясь в приятном скольжении его пальцев по влажному девственно-белому хлопку, по тыльной стороне его ладони и по костяшкам его пальцев, уверенно вращающимся по кругу, и ей нужно, ей нужно, ей нужно медленное целенаправленное движение его бёдер и толстая линия его члена, и она плывёт, она ошеломлена, она текуча, она потеряна, она разбита...       — Сейчас, — шепчет он.       Мир останавливается, воздух застывает, гравитация наклоняется, вращается, замирает...       Она задыхается.       Она разбивается.

***

      (31 октября)       Том один.       — Без Эдмонда сегодня? — спрашивает она, держа в руках две чашки "Эрл Грей" капучино.       — Он ведёт своих племянников выпрашивать сладости, — отвечает он с гримасой. — В лучшем случае они ведут себя как маленькие дворняжки — могу только представить, что с ними сделает избыток сахара и игрушечного оружия.       Она фыркает и поправляет цепочку своего ожерелья — медальона Тиффани из стерлингового серебра, который она не открывала уже много лет, — так, чтобы застежка была скрыта под волосами. Её движения скрупулезны.       — Другой вопрос, что этот избыток сделает с Эдмондом, — иронично замечает она.       Он усмехается, прижимая ладонь к бутоньерке из ярко-розовой петунии, свисающей с лацкана его костюма — элегантного угольно-серого в тонкую полоску, с изящной рубашкой цвета слоновой кости.       — Чёрт, — усмехается он, опираясь локтями о стол и наклоняясь вперёд. — Я только что понял... что так и не спросил тебя снова, что ты изучала в бакалавриате.       Она аккуратно отмеряет стакан миндального молока и выливает его в питчер.       — Вообще-то я изучала ботанику, — отвечает она с печальной улыбкой.       Его глаза почти незаметно расширяются, начинает играть электронная кавер-версия песни Aerosmith.       — О?       Она открывает бутылку с сиропом агавы.       — Да, — говорит она, бросая в раковину из высококачественной стали проволочную насадку для взбивания. — Моей специальностью были цветы.

***

      Гермиона разводит ухоженный сад на террасе своей квартиры.       Она выращивает болиголов и аконит в маленьких керамических горшках рядом с ящиками из кедра, наполненными базиликом, тимьяном и розмарином — она обрывает восковые зелёные листья с куста белладонны, собирает сочные спелые ягоды и хранит их в стеклянных банках над ёмкостями с жареным чесноком и оливковым маслом. Она выращивает субтропическую маниоку, богатую цианидами, и лелеет барвинково-синий индийский горошек, в котором содержатся смертельные нейротоксины — у неё есть семена крабового глаза и сок пустынной розы, рицин и атропин, цветы каладиума и кусты бругмансии...       Она может отравить и парализовать. Она может замаскировать вкус, запах, текстуру — она может использовать шприц, пипетку, распылитель. Она может калечить, уродовать и убивать.       Она опасна.

***

      (2 ноября)       — …арестовали твоего садовника за эти убийства, — говорит Эдмонд с недоверчивым смешком. — Он был странным, да, но не странным, понимаешь?       Том фыркает и садится на потёртый Честерфилд из бордовой кожи.       — Подожди, что случилось? — перебивает Гермиона, вытирая руки мятно-зелёным кухонным полотенцем.       Без четверти четыре. Кроме них, в кофейне никого не было.       — Я наткнулся на довольно тревожные доказательства того, что мой садовник был причастен к исчезновению всех этих девушек, — отвечает ей Том, развалившись на стуле. — Я не мог просто так это оставить, поэтому я сдал его властям.       В динамиках отчётливо слышится щелчок, когда трек переключается с хриплого Роба Томаса на проникновенную Селин Дион.       — Какой ужас, — с трудом выговаривает Гермиона, напряжённо выпрямившись.       — Скорее, страшно, — вздрагивает Эдмонд.       — Могу я… ты хочешь что-нибудь заказать, Эдмонд? У нас есть имбирный латте, которого ещё нет в меню, — предлагает она, прислонившись бедром к подлокотнику тёмно-синего вельветового кресла.       Старинные немецкие часы с кукушкой, стоящие на журнальном столике, издают нестройный пронзительный звук, отбивая час, ржавые металлические дверцы с трудом распахиваются.       Она ловит взгляд Тома — пытливый, непроницаемый, отражающий красный свет от ближайшего алого абажура.       — Да, — быстро и с чувством отвечает Эдмонд. — Я буду большой кофе... чёрный.       Она моргает.

***

      Том Риддл — загадка.       Гермиона хочет разобрать его на части, кусочек за кусочком, хочет разобрать его скелет и связать его кости, как спички, хрупкие и легковоспламеняющиеся, хочет поднести увеличительное стекло к камерам его сердца и посмотреть, как они наполняются кровью и расширяются, словно распускающиеся трубки цветочной пыльцы, — она хочет наполнить чашку Петри его кровью, алой, тёплой и вязкой, и поднести её к мощному микроскопу, просто чтобы посмотреть, как сворачиваются тромбоциты и белые клетки медленно танцуют с красными...       Она хочет узнать его изнутри и снаружи.       Она хочет разгадать его.