Бездна

      Абсолютное ничего. Всеобъемлющая тьма, мрак, заползающий в лëгкие с воздухом. Одиночество вперемешку со страхом неизвестности. Мучительная смерть под красным светом — последнее воспоминание о жизни.       Серые ушки подрагивали, вслушиваясь в звуки, которых не было. Жëлто-зелëные глаза сверкали кристаллами слезинок, ползущих по щекам. В этом месте нет времени, потому не было даже понимания, мëртв он пару минут или несколько дней. – Кто-нибудь... Кто-нибудь!!       Но никто не приходил. Одиночество тянулось, петлëй затягивалось. Они все остались одни. – Эх... Я столько всего не успел. – Гриша повис вниз головой, насколько это было таковым, ведь отсутствие гравитации позволяло и такое, а отсутствие ощущений не давало понятия, что он и как. Ему было нечем заняться в бескрайней пустоте. И оставалось просто думать.       Так же, как и всем.       Гимад лежал на неощутимом полу, закрывая глаза руками и не переставая выть. Эмоций было много, они давили изнутри, вырываясь тягостными звуками не столь из лëгких, сколь из самой глубины души.       Слëзы заливали ладони. Самый весëлый, самый неунывающий — боялся смерти больше всего на свете. Ведь теперь никто его не помнит и не слышит. Вечное ничего, которое было худшей из его фобий.       Нейзи ходил туда-сюда, искал хоть кого-то. В этом мире не было ни голода, ни усталости — лишь скука смертная и ничего больше. – Загадочное природное явление... А может и техногенная катострофа. Но как бы там ни было, виноват не Netherhill.       Мягкий лисий хвост наверное бил по ногам хозяина, то сворачиваясь в кольцо, то извиваясь по-змеиному. Шерсть блестящая и лоснящая на свету, сейчас казалась матовой. Но он еë и не видел, да и не до того. – Тут так холодно... Хотя кому я, бля, вру, тут и температуры то нет... – Так много идей останется невоплощëнными... – И совсем не с кем поговорить...

***

      Иной раз в пустоте слышались звуки. Будто шорох. Дыхание за спиной. Но обернëшься — нет никого.       И тут же бежишь, не разбирая дороги, в никуда. Ноги сбиваешь, которых у тебя может и нет уже. А если и есть, то не чувствуешь их.       В пустоте воют души, ты слышишь их отдалëнный зов. Но не иди к ним. Всë равно не найдëшь.       Свист, стоны, а потом смолкают они. И думаешь, было ли? Может послышалось. Ведь даже глухие, кто раньше слышал, могут слышать то, чего нет.       Над головой скрипит. Не взаправду, но будто деревья закачались. И ветер проколыхался. Его б почувствовать. Но те, кто умер, уже не чувствуют.       И вглядываешься во мрак. Из него никто не смотрит — ты тут совсем один. Ни искры, ни тени, сплошная густота из ничего. И идëшь по ней в никуда. А может и не идëшь — ног то не чувствуешь.       Ты как ослепший и оглохший, всë жаждешь это вернуть. Боишься, что коснëшься чего невиданного. И страх леденит. Ведь худший из страхов — неизвестность.       А пустота и есть неизвестность. Без конца и края, времени и пространства. Нигде и везде.             Вот это и есть смерть.

***

      Девушка бродила по пустоте, спотыкаясь об это ничего. Боли больше не было, лишь воспоминания о ней, но и те оставляли крайне неприятные ощущения. Снова и снова последний день их жизни, а может и всей Земли, возвращались воспоминаниями. Ужасная боль — и абсолютное ничего. Легче вообще перестать существовать, чем остаться в нигде. – Никакого Рая... Но и Ада тоже нет. Ищи плюсы, да, Вика? – помолчала, ударила кулаком от пустоту, вновь заговорила. – Да, Вика? Какая же я глупая, столько отложила на потом, столько не сделала, когда могла...       Безусловно больно, страшно. Но что можно поделать? Уже ничего.       Прижав свои уши к голове, Файн металась по этой черноте, пытаясь в ней что-либо нащупать. Но ничего не было. Паника внутри всë нарастала, от чего когти всë сильнее впивались в ладони, заставляя их кровоточить несуществующей более кровью. – Эй! Здесь есть кто-нибудь?! Помогите!       Но никто не приходил... – Даже Бусечки тут нет... – Как ужасно оставаться одной!       Их голоса тонули в тишине, неслышимые ни для кого, даже для них самих. Лишь мысли оглушающе грохотали в голове и темнота давила на лëгкие.

***

      На выжженой земле остался лишь пепел и кости. Ни жизни, сплошная смерть, красным покрывалом укутавшая мир. Величественная и безжалостная, как подобает концу всего.       Сломанный, расплавленный робот, сжимая в руках лопату, копал. Яма раз, два, три, уже двенадцатая.       Черенок с оглушительным для свистящей тишины хрустом переломился, а лезвие застряло в земле. – Дā будъ tы прøклята...       Коннор посмотрел на все готовые ямы и опустившись на колени, стал раскапывать последнюю. Покрытие с пальцев слезло, и без того расплавленное этим светом, а железные части медленно ржавели.       Он остался один. Без друзей, без близких, в этой выжженой пустыне, некогда бывшей его домом.       В воздухе повис запах серы, от которого у любого живого существа уже давно высохли бы глаза, а лëгкие истекли слизью.       Останки деревьев скрючились, примялись к земле, чëрные, с торчащими когтями веток. Их кора осыпалась, лëжа на корнях густой пылью. Она покрыла землю, ветви, кости. Спрошная густая пыль.       Из трещин по планете сочилась горячая вода и пар. От прикосновений к этой воде всë начинало покрываться кристаллами мутной, жëлтоватой соли, воняющей тухлыми яйцами.       Весь мир пропитала гниль. Она смердела, дымилась, клубилась, окутывала и заволакивала.             Земля стала похожа на Ад. – Гøtовõ.       Коннор поднялся, с щелчками, хрустами и лязгом. Штаны на его ногах окончательно порвались, а покрытие на коленях разъела соль. Голая сталь приобретала буро-рыжеватый цвет, сыпалась и не хотела работать. На механизмах оседала соль, причиняя боль тому, кто боли не чувствует.       В каждую из ям падали кости. Они были хрупкие, трескались от не слишком аккуратных прикосновений. Белые, желтоватые, бурые от остатков мышц — различались они лишь размерами.       Косточки и черепа падали в ямы. На некоторых оставались ещë клочки одежды, где-то виднелись пряди волос. На голую, выжженную землю закапало масло. Прямо из глаз, по щекам — и вниз.       Засыпая каждую яму землëй, он ставил на неë маленький камень. На нëм царапал пальцами буквы. "N", " V", "G", " L" и так далее по списку. Камни крошились и трескались, ломались на части. Тогда новый брал и заново царапал.       После камня так десятого, а может и больше, палец сломался. Хрустнул, переломился и упал на землю, оставив лишь ржавый обрубочек. Но остались ещë камни. На них царапал уже другим пальцем.       Грубоватые, небрежные штрихи, не машинные, человеческие. Машина не плачет, не сочувствует, не осознаëт утраты.       Все ямы закопаны. Все камни поставлены. – Я буDу ухаживāть зæ вАми. Kажdый гøд. Пока нē разрушYсь.       Рокот и щелчки в груди стали затихать. Металлический лязг утих. Он лежал на земле, свернувшись и обнимая ноги, прижатые к груди. Оголëнное железо медленно ржавело и крошилось.       Стеклянный глаз, лишëнный теперь силиконовых век, таращился в пустоту. Огонëк в нëм вспыхнул и потух. Все детали внутри затихли, а температура начала снижаться.       Где-то глубоко в двигателе осталось с пол-литра топлива. И частично заряжен электрический аккумулятор. Сможет ли он однажды дать искру и вновь зажечь в нëм жизнь?

***

      Смерть неотступна и ей подвержены все. Живые или неживые.       Организмы стареют, растения вянут, камни обращаются в пыль.       И лишь Тьма продолжает жить, поглощая весь мир.             Но искра обязательно вспыхнет даже в самом непроглядном мраке.