Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Нырнуть в рутинные московские будни приходится сразу и быстро, без подготовки и промедлений. Борис погружается в службу, Лэйн — в привычное одиночество в огромной квартире. Просветы, когда кажется, что она оправилась от потери ребёнка и почти об этом не думает, — редкие и кратковременные. Да и напоминают ей обязательно: сначала чекист на Лубянке, вчера — соседка по даче; незатянувшаяся рана легко тревожится.       Лэйн ищет тёте Тане оправдания: та не знала, говорила не со зла — да только не имеет это ни капли смысла, ведь болит, болит так, словно режут острым ножом по живому. Она как никогда ранее понимает значение простой, казалось бы, фразы, старой как мир: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Так и она, не оценила подарок судьбы, шептала ему о своей нелюбви, а теперь только мечтает вернуть — да невозможно уже.       Своё свободное время Лэйн старается направить в нужное русло: пробродив весь понедельник по квартире в поисках незамысловатых дел, во вторник едет в ГУМ за рамками, чтобы поставить наконец-то свадебные фотографии. По дороге сдаёт пленку на проявку — они в воскресенье с Борисом сделали много снимков, завершая свои выходные. Вспоминая о двух днях наедине друг с другом, Лэйн невольно улыбается, а потом неизменно краснеет — а вспоминает она часто.       Государственный универмаг иногда кажется дверцей в другой мир. Пространство огромно, как вокзал; голоса, приглушённые высокими сводами, сливаются в неразборчивый гомон: приглашения от продавцов, оживлённые беседы покупателей, звон кассовых аппаратов.       Невысокие каблуки на сапожках Лэйн цокают по гладкой плитке, смешивая ритм её шагов с чужими. В воздухе кружат запахи: свежая выпечка из кулинарии, духи из отдела парфюмерии, а выше, на этажах с одеждой, пахнет новыми тканями, кожей — из секции с галантереей.       Вдоль стен тянутся длинные прилавки — за ними женщины в строгих синих платьях и белых накрахмаленных передниках; приветливые, охотно демонстрируют товар толпящимся гражданам — те наперебой интересуются ценами, кто-то праздно, кто-то действительно желая приобрести.       Огромные окна пропускают приглушённый сизый свет с пасмурной улицы, а царящий под сводами полумрак рассеивается яркими лампами, свисающими с потолка. Косые полосы света отражаются от полированных витрин и букв на вывесках, от блестящих пуговиц на пальто — пальцы Лэйн трогают верхнюю, чтобы расстегнуть; в универмаге душновато.       Прогуливается Лэйн неспешно, с интересом всё разглядывая, переходя с этажа на этаж. Её покупки завёрнуты в плотную бумагу и прижаты к груди, — осторожно и бережно, чтобы стекло не треснуло. Она сворачивает к секции, где значится «Текстиль», и заходит — просто посмотреть, но сразу же замечает кремового цвета шторы, которые хочется повесить в спальне. И так, и эдак разглядывает, думая, стоит ли брать, — цена не маленькая, почти пятьдесят рублей, но сами они добротные, плотные, с красивой вышивкой. В этой дилемме побеждает желание создавать вокруг красоту и уют, поэтому Лэйн стоит в очереди и только рассчитавшись думает: не рассердится ли Борис на трату, которая была совершенно не обязательна?       Об этом Лэйн весь оставшийся день и размышляет: пока домой едет, затем, когда складки утюгом разглаживает — но всё равно цепляет на карниз над окном, покачиваясь на стремянке, которую принесла с черновой лестницы. Ради справедливости, смотрится обновка замечательно, но мысли и волнения не желают покидать голову Лэйн.       В доме Орловых было заведено: все траты свыше обязательных осуществлялись с одобрения главы семьи. Он никогда не отказывал ни жене, ни дочери; капризы удовлетворял, подарки делал, однако под контролем держал. Лэйн же теперь оказалась в этом плане вольной выбирать сама: Борис никогда не спрашивал за то, что потратила, но она никогда и не принимала подобных решений без его ведома.       «Рассердится, так рассердится, — решает в итоге Лэйн, когда направляется на звук открывающейся двери вечером, — что уж поделаешь».       Встречает поцелуем в щёку, забирает дипломат и шляпу, справляется, будет ли ужинать, — всё, как обычно, но лёгкое волнение жены Борис подмечает сразу.       — Что-то не так, милая? — тут же уточняет он, перебирая в голове варианты событий, которые могли произойти за день.       — Я… — Лэйн делает паузу, набирая в лёгкие воздуха. — Шторы купила. В ГУМе.       Вешая пальто на крючок, Борис реагирует вполне буднично:       — Замечательно. В какую комнату?       — В спальне завесила. — Она неловко переминается с ноги на ногу, теребя пальцами кожаную ручку.       — Зачем? — качает головой Борис, и в Лэйн всё замирает, однако тут же возвращается на круги своя: — Меня нужно было дождаться, я бы сам всё сделал. Как до карниза-то достала, Дюймовочка?       — Стремянку взяла. — Лэйн улыбается, расслабившись.       — А если бы упала? Не делай так больше, пожалуйста, — высоко же.       Борис смотрит на неё с безграничным теплом и нежностью. Так хорошо и радостно, что Лэйн наконец освоилась, что не бродит как тень неприкаянно.       — Ты не сердишься? — Уголки губ Лэйн тянутся вверх.       — С чего мне сердиться? — с недоумением спрашивает Борис.       — С тобой не посоветовалась… много потратила.       — Вот глупости! — Борис обнимает её за плечи, притягивает ближе, прижимая к себе. — Было бы из-за чего переживать. Ты здесь хозяйка, Лэйн, тебе и решать: шторы, покрывала, полотенца. Посчитаешь, что нам нужен ремонт во всей квартире — сделаем.       — А если я решу, что нам шуба нужна? — хихикает Лэйн.       — Нет, ну шуба — это уже серьёзно! — Борис делает голос строгим, картинно сводит брови к переносице, заставляя её смеяться громче. — Ради шубы мы соберём заседание политбюро и попросим всех проголосовать!       Лэйн прижимается к широкой груди крепче, опускает веки и мечтательно думает, каким замечательным отцом был бы Борис, — вот так веселил ребятню, и любил, и баловал, и оберегал. И она верит, что однажды так обязательно будет, и только с ним теперь видит такое будущее.       — А если серьёзно, — продолжает он, — то шуба даже не обсуждается. Шуба для жены — святое!       — Боренька, — улыбается шире Лэйн, — руки помой и за стол садись, я твой портфель поставлю и приду.       Чмокнув её в кончик носа, Борис направляется незамедлительно исполнять. Они вместе ужинают, затем Борис привычно скрывается в кабинете с бумагами, а Лэйн, устроившись в зале, смотрит по телевизору кино, после этого — без особого интереса читает выуженную наугад книгу, коротая время в одиночестве.       Так и не дождавшись Бориса — но пару раз к нему заглянув и получив дежурное «я скоро» — Лэйн ложится одна. Хочет, конечно, засыпать вместе, снова в объятиях, но это проклятое «скоро» в очередной раз затягивается, и Борис застаёт жену уже мирно сопящую и в его подушку уткнувшуюся.       Погладив Лэйн по волосам, он целует её висок, а вскоре и сам укладывается рядом, аккуратно обняв. Дышит ей, наслаждается, любит — до безумного любит. Но даже сейчас мысли о прошлом лезут в голову, однако Борис их гонит; не хочет думать, хочет снова, как в выходные — просто спать рядом с любимой женщиной. Но нечто невидимое шепчет: «А ты эту любовь заслужил?»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн просыпается от того, что рядом ворочается Борис. Мечется, будто покой ища, он в этот раз хоть и молчит, но в её ушах так и звенит ранее услышанное: «Нина! Нина! Нина!» — невыносимо.       Сердце обливается кровью, внутри всё исполняется злостью и жгучей, ядовитой ревностью — что ему снова снится? Она? Кто эта женщина?       — Борис! — Лэйн толкает его плечо. — Борис, просыпайся! Борис!       И он открывает глаза, осоловело глядит по сторонам, словно что-то ища. В комнате тихо — Москва замерла в ожидании нового дня, только в венах Лэйн бурлит нечто, как обезумевшее, а дыхание Бориса сбивается с верного ритма, раздражённое очередным кошмаром. Иногда он задаётся вопросом, отчего те приходят ночами, где скрыт спусковой крючок? Ведь чаще — сновидений не видит, но если они и настигают, заключают в свой плен, то рвут нутро подобно стае голодных волков.       — Я тебя разбудил? — шепчет Борис, садясь и наклоняясь к Лэйн, гладит её по щекам; прикосновения к ней как доказательство, что он живой и рядом с любимой. — Разбудил, родная? Прости, не хотел.       — Что тебе снилось? — Лэйн говорит с надрывом, голос надломленный и дрожащий.       — Я не помню, — отвечает он; лжёт. — Ложись, обниму тебя, приласкаю, снова уснёшь.       — Попить схожу, — качая головой, Лэйн освобождается от его хватки и опускает босые ступни на прохладный паркет.       Она тянет со спинки стула шаль, которой кутает плечи, и направляется по коридору в сторону кухни, минуя двустворчатые двери в кабинет и зал, пропускающие через стёкла свет бледной луны. Набирает воды в стакан, подходит к большому окну и замирает, глядя, как размеренно кружит в воздухе снег. За пару часов зима успела усыпать улицу белым пухом, накрыть дороги, голые ветки деревьев и лавочки — а ноябрь ещё не закончился.       Лэйн делает большой глоток, продолжая думать, — невыносимо даже предполагать, что у Бориса кто-то есть. Она себя успокаивает тем, что кошмары эти — лишь обрывки прошлого. Однако неизвестность всё равно чёрной змеёй ложится на грудную клетку и жмёт.       «Спроси», — подсказывает подсознание; самое простое и действенное, но Лэйн делать это жутко не хочется. Она будто бы признает свою слабость, свою ревность, свою уязвимость, в конце концов.       Решение созревает быстро: она должна закончить начатое, не отступить в этот раз, как сделала в прошлый, а найти ответы, где бы те Борис не прятал, достать со связки заветный ключ. Знать бы ещё, где замочная скважина, которую он отопрёт.       — Лэйн! — зовёт Борис, напоминая о себе. — Лэйн, ты скоро?       Слышно, как поскрипывает кровать, затем шаги — быстрые и решительные, — и Борис в считанные секунды стоит в дверном проёме кухни.       — На снег смотрю, — произносит Лэйн, обернувшись на секунду и окинув быстрым взглядом высокую фигуру в ночном полумраке. — Красиво.       Борис подходит ближе, обнимает её со спины, опуская подбородок на макушку — хорошо с ней, спокойно, никакое прошлое не волнует, исключительно настоящее и будущее; будущее — это она.       — Твои кошмары заставляют меня тревожиться. — Лэйн продолжает смотреть на реку, та ещё не замёрзла.       — Почему, родная?       — Мне кажется, что ты всё помнишь и меня обманываешь.       — Не глупи. — Борис разворачивает её к себе, забирает полупустой стакан, который ставит на подоконник. — Зачем мне тебе врать?       Лэйн невесело улыбается, пожимает плечами, вздыхает, а затем говорит:       — Ладно, пойдём спать.       Однако сомнения Лэйн ни капли сном не лечатся — напротив, лишь усиливаются. Едва проводив Бориса на работу утром и чмокнув в щёку — в этот раз быстро, почти дежурно, — она направляется в его кабинет. Усевшись за стол, тут же начинает осмотр: всё совершенно обычное и привычное, как и всегда. Смотрит под тяжёлой печатной машинкой, едва приподняв ту от столешницы, под лампой, открывает все ящики — ничего.       Решительно подскочив на ноги, Лэйн подходит к книжным полкам, одну за другой доставая книги, ищет за ними что-то тайное, как уже было ранее, но и там ждёт неудача — или, напротив, везение, тут смотря, как считать. Вновь опустившись в кресло, Лэйн выдвигает нижний ящик, намереваясь проверить ещё раз для надёжности. Достаёт папки, которые кладёт перед собой, тянется снова, случайно задев локтем ручку, та падает, ударяясь о дно, — звук выходит глухой, неправильный.       Лэйн тянется к ручке ящика, расположенного выше, осторожно выдвигает, поднимает шкатулку, где деньги хранятся, постукивает по дну здесь — звучит иначе. Это добавляет решимости, и Лэйн, шустро слезая прямо на пол и усаживаясь на колени, начинает внимательно осматривать; если хорошо приглядеться, ясно, что высота углубления куда меньше положенного. Ещё раз стучит — убеждается.       — Ну что же ты… — бубнит себе под нос Лэйн, пытаясь зацепить дощечку ногтем. — Давай же!       Она раздражённо сдувает упавшие на лоб волосы, смотрит вверх, ища взглядом что-нибудь, что может помочь, — попадается нож для корреспонденции. Поддев остриём угол, Лэйн являет себе двойное дно. Сердце заходится в таком быстром ритме, что дышать становится тяжело. В ней смешиваются страх будущих находок, предвкушение разгадок и перед Борисом стыд — без спроса влезает в его личные вещи, явно для посторонних не предназначенные.       Чтобы успокоиться, нужна минута: и Лэйн принимается изучать содержимое. Внутри — ещё одна папка, добротная, кожаная, несколько шкатулок и фотоальбом — с него Лэйн и решает начать. В альбоме — детские фотографии Бориса и снимки его родителей, которых Лэйн узнаёт, потому что видела на даче карточки в рамках. Страницы пролистывает быстро, чтобы не терять времени и решив, что чуть позже рассмотрит их как следует — ей действительно хочется узнать Бориса со всех сторон, но сейчас важно другое.       В самом конце, не вставленная в прорези, лежит фотокарточка Бориса и парня его возраста — оба совсем юные, стоят, положив руки друг другу на плечи, а на фоне дымит паровоз. Перевернув снимок, Лэйн видит написанную от руки дату — «июнь 1941».       Второй молодой человек кажется Лэйн смутно знакомым, однако вспомнить она не может, пусть и пытается, сведя тонкие брови к переносице; на лбу проступает морщинка — Борис непременно разгладил бы ту и назвал её саму курагой. Так и не сумев воссоздать ничего в памяти — Лэйн возвращает фото на место и закрывает альбом.       В папке — благодарственные письма, адресованные лично Борису Владимировичу Романову; там о его смелости, храбрости, самоотверженности в бою и верности Родине. Всё это — подтверждение заслуг и героических подвигов, однако почему оно здесь, будто стыдливо убранное от посторонних глаз?       В шкатулках — награды: Орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Тоже вот так, просто спрятанные, почти брошенные, будто бы ничего не значащие. Они говорят о том, что Борис не просто прошёл войну, а стал героем, но почему он предпочитает скрывать это, а не демонстрировать с гордостью?       Вопросов у Лэйн только прибавляется, и даже мысли о неизвестной Нине отходят на второй план. Она тянется к третьей шкатулке, точно такой же, как та, в которой хранятся их сбережения: коричневая, лакированная, примечательная лишь тем, что под замком. Лэйн пытается подковырнуть ножом скважину, но не выходит, да и страшно сломать, впоследствии раскрыв своё любопытство, — приходится вернуть всё на место, уже наверняка зная, что ответы именно в этом тайном ящике.       — А ключ у Бориса на связке, — говорит Лэйн вслух сама себе, возвращая второе дно туда, где и было.       — Говорили что-то, Елена Алексеевна? — Проходящая мимо с пылесосом Люба, приоткрыв дверь, заглядывает в кабинет.       Лэйн осторожно высовывается из-под стола:       — Нет, я… я кольцо уронила.       — Помочь искать?       — Уже нашла! — спешно заверяет Лэйн и, стоит Любе скрыться из виду, закрывает ящик, стараясь не издать ни единого звука.       Она поднимается, придерживая подол домашнего платья, расправляет складки и отряхивает невидимую пыль. Отворачивается к большому окну, на подоконник опершись, и смотрит на город, крепко задумавшись. Возникает новый вопрос: как добраться до ключа? А следом — ещё один: почему это всё прячет Борис?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Приёмная начальника протокольно-организационного управления МИДа по обыкновению полна людей с самого утра, а если учитывать, что этого самого начальника не было почти неделю из-за командировки в Финляндию — и подавно. Среди таких ждущих и Борис: он нетерпеливо постукивает пальцами по колену, заняв кресло у самой двери, — правда, на очередность место никак не влияет.       Секретарь Надежда Александровна — работавшая здесь ещё во времена, когда ведомство называлось народным комиссариатом, — что-то набирает на печатной машинке, громко ударяя по клавишам; иногда отвлекается на телефон, неизменно сообщая: «Занят. Очередь».       Сидеть вот так, без дела, Борису не нравится — это лишнее время для мыслей, а сегодня их ещё больше обычного после проклятых кошмаров. Ему хочется вытрясти сны из головы, измять, истоптать, выбросить, потому что это походит на невыносимость, помноженную на жгучее чувство вины. Но что самое главное — эта вина перед Лэйн. Он лжёт — не просто недоговаривает, как было раньше. Его проницательная, как оказалось, жена, раскусила его, спросила прямо, а он трусливо соврал — грош цена теперь любви.       Прерывая раздумья, раздаётся новый телефонный звонок — Надежда Александровна снимает трубку и отвечает отрывистым «Да». Затем её взгляд, скрытый за стёклами больших очков на серебряной цепочке, скользит по присутствующим, следом она произносит:       — Да, ждёт.       Короткая пауза.       — Поняла вас, Иван Сергеевич. — Надежда Александровна обращается теперь к Борису: — Романов, следующий.       — Нет на свете справедливости! — восклицает один из его коллег. — Я, прошу заметить, раньше пришёл.       — Не на базаре, Авдеев, — как ножом отрезает Надежда Александровна, — Иван Сергеевич сказал Романова пригласить. — И, напечатав последнюю точку, вытягивает из печатной машинки лист.       Буквально через мгновение Борис сталкивается у входа в кабинет с Марией, начальником отдела кадров. Та кивает ему с холодной вежливостью и, прижимая к груди бордовую папку, стучит каблуками в сторону коридора.       — Садись, — говорит сразу после приветствия Иван Сергеевич, доставая сигарету.       Первым делом он спрашивает по текущим задачам — Борис докладывает, доставая документ за документом: что-то просто демонстрирует, другое оставляет для подписания. Но нутром чувствует, что у руководителя есть ещё разговор, — Ивана Сергеевича он успел изучить слишком хорошо, впрочем, тот платит той же монетой.       И действительно, когда с рабочим докладом покончено, Иван Сергеевич вынимает из невзрачной картонной папки с надписью «Для служебного пользования» лист с печатным текстом и начинает зачитывать вслух, кашлянув перед этим:       — «Начальнику Первого отдела МИД СССР товарищу Смирнову А.К.».       Борис подавляет тяжёлый вздох, ослабляя узел тёмного галстука, что обвил шею, словно гадюка. Он знает: хорошего сейчас не жди.       — «Жалоба на советника-посланника Романова Б.В. и его супругу Романову Е.А.».       — Закурю? — спрашивает Борис, получая тут же утвердительный кивок; достаёт портсигар и вскоре глубоко затягивается, готовый слушать очередные обвинения.       — «Уважаемый товарищ! Обращаюсь к вам, движимый чувством долга перед нашей партией и советским народом. Я предельно обеспокоен моральным обликом и поведением советника-посланника Романова Бориса Владимировича, а также его супруги Романовой Елены Алексеевны. Мне стало известно о фактах, вызывающих серьёзные опасения.       Романов Б.В., по-видимому, совершенно забыл о партийной дисциплине и моральном кодексе строителя коммунизма. Он находится под влиянием своей супруги, которая существенно моложе его, что вызывает дополнительные подозрения; слишком мягок в отношениях с ней, потакает желаниям, которые не имеют ничего общего с желаниями женщины высокой морали и истинных ценностей. Оба с момента начала совместной жизни ведут себя весьма расточительно: Романова Е.А. проводит время в театрах, магазинах и ателье, где шьёт новые наряды, которые приличной советской женщине совершенно ни к чему. И всё это в то время, как простые и честные граждане вынуждены экономить.       Я, как сознательный гражданин, остерегаюсь, что Романов Б.В., находясь на такой ответственной должности и в таком жизненном положении, может стать уязвимым для влияния со стороны врагов нашей славной Родины. Кроме того, доподлинно неизвестно и остаётся под вопросом причина двух поездок в учреждения оздоровления и отдыха вдали от Москвы.       Прошу вас, уважаемый товарищ, обратить внимание на вышеописанную ситуацию и принять соответствующие меры, чтобы не допустить проникновения чуждых и разрушительных элементов в наши ряды, не позволить создания благоприятной почвы для идеологической диверсии. Считаю необходимым провести тщательное расследование деятельности Романова Б.В. и его супруги, в том числе выяснить источник их средств к существованию (впрочем, существованием назвать это никак не возможно — скорее, сытая жизнь) и принять меры по воспитанию данной ячейки общества в духе преданности партии и советскому народу.       С глубоким уважением к вам и коммунизму, Неравнодушный гражданин».       Борис, не стесняясь, ругается, делает последнюю затяжку и тычет опалённым фильтром в пепельницу. В какой-то момент ему показалось, что всё позади, но нет — только начинается.       — Я примерно также сказал. — Иван Сергеевич качает головой и убирает документ обратно. — Вчера прислали, Смирнов Маше отдал, чтобы мы разобрались.       — А в чём разбираться-то? — Борис быстро сжимает и разжимает кулак, достаёт ещё одну сигарету, тут же стискивает её зубами, пару раз проводит пальцем по колёсику металлической зажигалки, чтобы вспыхнул огонь; вдыхает дым. — В чём? Что значит «мягок»? Она в синяках должна ходить, чтобы всех устраивало?       — Не кипятись, Борис, — осаживает Иван Сергеевич. — Я прекрасно понимаю, что это не документ, а бред сивой кобылы.       — Я за каждый рубль отчитаться могу! — Однако Борис дестабилизирован и зол. — Откуда, почему и зачем. И за квартиру, которую за заслуги отца дали, и за машину — уж смог накопить за столько лет.       — Говорю тебе ещё раз — успокойся. Все всё прекрасно понимают: и что в отпуске ты не был пять лет, и что работаешь один за целый отдел, и про квартиру тоже, только своих заслуг не умоляй.       — Не начинайте, — бросает довольно жёстко Борис, на корню пресекая неприятную тему.       — Подумай лучше, кому дорогу переходил. — Иван Сергеевич тем временем тянется к нижнему ящику, чтобы взять стопку папок, и начинает их перебирать в поисках нужной.       — Не знаю. Думал уже и не раз. Может, кто-то из своих? Откуда столько познаний?       — Считаешь, подсидеть кто-то решил? — тянет Иван Сергеевич. — Не хотелось бы думать, да и вроде никто не в обиде здесь. О, нашёл!       Борис смотрит и с удивлением понимает, что перед ним личное дело Лэйн, правда, там значится ещё её девичья фамилия. Он тут же хмурится, недовольный тем, что его супругу можно вот так просто изучать, пусть совсем недавно делал это сам.       — А… — начинает он, выгибая бровь, и даже без вопроса получает ответ.       — Всё забываю вернуть, но суть не в этом. Может, твоей жене пытаются насолить? Чем она живёт? С кем общается? С синяками ты, конечно, загнул, но в целом спуску тоже давать не следует, понимаешь же, — не за заводчанином она замужем.       — Да ни с кем она не общается. — Борис тушит и второй фильтр, бесцельно вертит между пальцами портсигар. — Почти всё время дома, изредка к родителям может съездить. Одна подруга, но к ней нет никаких вопросов: отец хороший хирург, член партии, да и не так часто они с Леной видятся.       — А этот? — Иван Сергеевич сжимаем двумя пальцами фотографию Яна Мальцева и приподнимает её. — Я так понимаю, что ты уладил всё, но может ли он попытаться… назовем это «мстить»? Хотя кому тут…       — Не думаю, Иван Сергеевич. — Побарабанив костяшками по столешнице, Борис с секунду молчит. — Какое-то время нам звонили по ночам и молчали в трубку, скорее всего он. Но это прекратилось довольно быстро.       — А не может быть такого, что твоя…       — Нет, — резко прерывает Борис, даже не дослушав предположение. — Нет, исключено. Лена… Лена никогда бы не стала изменять, если вы это имеете в виду. К тому же Мальцев в Архангельске, я лично удостоверился. А следили за нами здесь, и в те выходные мы действительно немного повздорили.       Иван Сергеевич прищуривается, изучая подчинённого, что почти как сын, оценивает риски. Он прекрасно видит, как изменился за последние месяцы Борис. До сегодняшнего дня казалось, что это к лучшему, что брак пошёл ему на пользу, — теперь же он начинает сомневаться, размышляя, не толкнул ли собственноручно главного кандидата на замену в пучину проблем.       Дело ведь не только в бумажках, которые иначе как макулатурой не назовешь, — Борис начал отодвигать свою службу ведомству на второй план. Нет, разумеется, для семейного человека правильно не работать сутками напролёт, но для достижения целей иногда необходимо жертвовать — Ивану Сергеевичу это известно не понаслышке. Однако Борис с недавних пор на жертвы не идёт.       — Осторожнее будь, Борис, — мягко наставляет он, пряча личное дело Орловой туда, откуда недавно взял. — Ты увлекаешься и теряешь бдительность.       — Увлекаюсь своей женой? — не без раздражения уточняет Борис. — У меня наконец-то нормальная жизнь. Семья. Будущее, в конце концов.       — Твое будущее в Вашингтоне, — напоминает Иван Сергеевич, чуть повысив голос и стуча ладонью перед собой для убедительности.       — Да где этот ваш Вашингтон? Не видно и не слышно. Мне почти тридцать шесть, я семью хочу, детей, счастья, мать его за ногу.       Лёгкий упрёк, что до недавнего времени Борис о подобном ничуть не задумывался, остаётся неозвученным. Да, Иван Сергеевич сам в этих новых желаниях виноват — но кто мог подумать, что девочка, казалось бы, разумному человеку так вскружит голову? Словно юнцу бессознательному.       «Вот тебе и Леночка, дочка Лёшки Орлова, — думает про себя Иван Сергеевич и тянется к пачке за очередной порцией едкого никотина, что наполнит лёгкие. — Вот тебе и хорошая девочка».       — И я ещё кое о чём собирался с вами поговорить, — уже спокойнее произносит Борис. — Мы в выходные обсудили с Леной... Она хочет выйти на работу.       — Да ты издеваешься?! — Теперь Иван Сергеевич откровенно прикрикивает, едва не подавившись дымом. — Ты вообще знаешь, у кого я просил, чтобы её от распределения освободили?! Чтобы она сейчас работать вдруг захотела? Ты в своём уме вообще?! Чем думаешь?!       — Я всё понимаю, Иван Сергеевич, — цедит сквозь зубы Борис. — Но нас обвинили в праздном образе жизни, Лена якобы ничем не занята. Мне кажется, это пойдёт на пользу. Будет минус один упрёк.       На самом деле Борис просто идёт у неё на поводу. Хочет исполнить желание, сделать счастливой — вопреки тому, что самому подобные идеи не нравятся. Он давно переметнулся на сторону чувств, отпустил контроль и начал рушить планы, потому что есть четыре буквы имени, которое дороже всего на свете, и жгучее желание взаимности.       Лэйн перестала быть красивой картинкой, на которую приятно смотреть: она — личность, имеющая собственные взгляды и убеждения, ум, независимость, свободолюбие. И если бы он и верил во что-то большее в этой жизни — то только в неё.       Иногда Борис наблюдает украдкой, когда Лэйн не замечает его: как она читает книги, покусывая нижнюю губу, как поправляет выбившиеся из причёски прядки, как хмурит брови — курага, — и как улыбается, когда её что-то радует. Она напоминает цветок — редкий, прекрасный, — что раскрывает из бутона нежные лепестки день ото дня, украшая его ещё недавно совершенно безжизненный дом. И с каждой секундой всё сильнее хочется разгадать её всю и сделать своей — полностью; тела мало, Борис хочет душу и мысли абсолютно все.       — Ладно, — произносит Иван Сергеевич уже спокойнее, почти примирительно; поднимается на ноги, стряхивает пепел и проходит по кабинету параллельно окну, немного прихрамывая, — я подумаю и поспрашиваю. Но сразу предупрежу: это будет не МИД. Нечего здесь разлагать мораль.       — Понимаю, — смиренно отвечает Борис. — Я такого и не прошу, Иван Сергеевич.       — И учти, — тот останавливается, смотрит на портрет Хрущёва и оборачивается, — передумать будет нельзя. Рекомендации буду подписывать у министра, мотивируя тем, что нам нужен свой человек.       — Принято, Иван Сергеевич. — Борис тоже поднимается на ноги, прячет сигареты во внутренний карман пиджака. — Могу идти?       — Иди уж. И объяснительную мне на эту ерунду напиши — обязан реагировать. Сам знаешь, чёрт бы их побрал.       — Принесу.       На этом Борис покидает кабинет, а за ним и приёмную. В голове — будто улей потревоженный: всё гудит, шумит, не даёт успокоиться. Кто на них с Лэйн точит зуб, кому помешало их хрупкое, едва обретённое счастье?       Первым делом он заправляет лист в печатную машинку и набирает, стуча по круглым клавишам: «Объяснительная записка». Уму непостижимо — примерный работник, Борис никогда не писал их до этого, а сейчас уже вторая за месяц.       «По факту анонимной жалобы, содержащей ряд обвинений в мой адрес и в адрес моей супруги, Романовой Елены Алексеевны, сообщаю следующее.       Отвечая на обвинения относительно влияния супруги на меня, хочу категорически заявить, что в принятии решений, касающихся профессиональной деятельности, я руководствуюсь исключительно интересами советского государства и указаниями руководства МИД СССР. Личная жизнь и семейные отношения не оказывают влияния на мою профессиональную деятельность.       Возраст моей супруги соответствует общепринятым нормам брака в нашем обществе, и я не считаю разницу в возрасте основанием для каких-либо подозрений или обвинений. В нашей семье главенствуют взаимное уважение и любовь, а также общие интересы, нацеленные на пользу советскому обществу.       Моя супруга — умная и образованная женщина, и я считаю своим долгом поддерживать её цели и стремления к саморазвитию, что не является потаканием желаниям. Посещение театров, в частности, — часть нашей культурной жизни и не противоречит моральным принципам советского человека.       Утверждения о расточительности считаю необоснованными и голословными. Наша семья имеет доход, превышающий средний уровень жизни советских граждан, что связано с моей должностью и выслугой лет. Мы тратим свои средства разумно, не допуская излишеств. Приобретение или пошив одежды для супруги осуществляется по необходимости, в том числе для поддержания имиджа нашего государства перед зарубежными коллегами.       Все поездки осуществлялись в установленном порядке, с уведомлением соответствующих органов и с разрешения руководства МИД СССР в личное, свободное от работы время. Целью поездок было укрепление здоровья и восстановление сил после напряжённой работы. Все квитанции и документы имеются в наличии и могут быть предоставлены по запросу компетентных органов.       Я всегда был и остаюсь преданным советскому государству и готов защищать его интересы от любых посягательств. Я осознаю всю ответственность, возложенную на меня как на советника-посланника по особым поручениям МИД СССР, и никогда не допущу, чтобы мои личные отношения или интересы могли нанести ущерб безопасности нашей Родины.       В заключение, ещё раз подтверждаю свою полную преданность делу коммунизма и готовность продолжать неукоснительно следовать указаниям партии. Прошу отнестись к поступившему анонимному доносу критически и не допустить, чтобы голословные обвинения подорвали мою репутацию и нанесли ущерб моей работе».       Борис добавляет дату, достаёт лист и ставит подпись внизу. Кем бы этот анонимный доносчик ни был — он так просто не одержит победу. Борис не сдастся и не прогнётся, потому что кому-то вдруг взбрело в голову нанести удар, ещё и так подло — исподтишка, словно трус. Главное, чтобы это не навредило Лэйн.       Ещё раз перечитав написанное, Борис остаётся почти удовлетворен; в очередной закуривает и смотрит на Москву, настежь открыв окно. Ночной снег растаял, оставив мокрые проплешины; жаль, что вместе с ним не растаяли старые воспоминания. Но думать об этом опять совершенно не хочется, и он возвращается за стол, погружаясь в насущное.       А вечером, уже прощаясь с парой коллег на министерском крыльце, Борис вдруг осознаёт, что его в открытую обвиняют в расточительстве, а ведь на деле он таким не был. И совсем по-мальчишески, словно назло неизвестному, решает наконец побыть и направляется не к машине, а чуть дальше — к цветочному киоску у дороги.       На улице сыро, небо уже чёрное, вечернее, зажглись фонари, а возле витрины всего один человек — Борис его узнаёт: замначальника Европейского отдела берёт букет гвоздик.       — Борис Владимирович, — приветливо улыбается тот, пряча сдачу в карман. — Тоже праздник какой-то?       — Небольшая годовщина с женой, — отвечает Борис, скользя взглядом по весьма скудному ассортименту за мутным стеклом.       — Поздравляю-поздравляю. — Коллега прячет покупку под пальто. — Хорошего вечера!       Борис желает того же, и они прощаются; затем заглядывает в окошко, интересуясь у продавца:       — Розы есть?       — Семь рублей за штуку, семь и осталось, — отвечает она, не слишком заинтересованная; цветы по такой цене редко берут, обычно из праздного интереса спрашивают, а потом громко возмущаются, что это грабёж.       — Все и давайте. — Борис достаёт кошелёк и отсчитывает нужную сумму, думая, что как раз столько Лэйн потратила на шторы и жутко за это тревожилась; такая милая, очаровательная, глупенькая, такая его любимая.       — Да ну?! — Женщина удивлённо таращится. — Все семь?       Борис молча кладёт купюры, будто бы подтверждая намерение.       — И укройте хорошо, чтобы не замёрзли по дороге.       Спохватившись, продавец достаёт алые розы на длинных стеблях, обрывает снизу листву, перевязывает их лентой, затем тщательно прячет в простую газету, приминая свежие новости. Кладёт рубль сдачи и желает всего наилучшего — радуясь, что забрали пусть дефицитный, но не сильно ходовой товар.       Поблагодарив, Борис направляется сразу к «Волге», а затем и домой. Снова начинается мокрый снег, который неприятно липнет на стёкла, — это тормозит движение. Но знакомая высотка показывается скоро, за ней и привычный вестибюль, и лифт, и дверь, скрывающая квартиру.       Борис отпирает замки, зовёт Лэйн и наскоро освобождает цветы из бумаги, — тонкий аромат сразу же наполняет прихожую. Красные бутоны ещё не до конца раскрыты, на них застыли крупные капли влаги, и, едва заметив букет, Лэйн с восторгом восклицает: «Ой!».       — Для самой красивой девушки, — говорит Борис торжественно, к себе её, удивлённо застывшую, притягивает и обдаёт холодом с промозглой улицы.       — А в честь чего, Боренька? — Лэйн осторожно берётся за колючие стебли. — Такие красивые!       — В честь того, что ты у меня — самая замечательная. — И тянется к ней с поцелуем, на который Лэйн с такой же готовностью и страстью отвечает.       — Спасибо большое, — шепчет Борису в губы и улыбается. — Ты снова меня балуешь.       — И это самое верное, что могу сделать.       Скоро цветы занимают хрустальную вазу, а хозяева — места за столом. Борис про новый донос решает не рассказывать, чтобы лишний раз не тревожить, внимательно слушает щебет счастливой Лэйн: она забрала из фотоателье снимки и там же купила альбом. А ещё вставила карточки со свадьбы в рамки — нужно бы места для них определить подходящие.       — Портрет надо в зале повесить, — предлагает Борис, затем берётся за стакан с морсом, чтобы сделать глоток. — А маленькую можно поставить в спальне на трюмо.       — Или на столе в кабинете, — говорит Лэйн, а потом добавляет: — Чтобы не сидел там часами напролёт, а помнил, что жена у тебя есть.       — Я могу засмотреться и забыть. — Борис смеётся и гладит её пальцы, что покоятся рядом.       — Не могу я с тебя, Романов! Такой кот хитрый, невыносимо!       — Под стать лисичке. — Он легонько щёлкает Лэйн по носу, и она картинно морщится. — Давай со стола убирать, курага.       Лэйн нравится, что они до сих пор делают это вместе: Борис моет посуду, а она вытирает и расставляет всё по местам. Правда, печалит, что после он обычно уходит работать и пропадает там до позднего вечера.       — Не хочешь со мной фотографии разобрать? — осторожно предлагает Лэйн, убирая последний стакан.       Весь день она себе места не находила, думала; и альбом купила будто желая заменить им тот старый, спрятанный, и открыть в жизни новый том. Стать для Бориса безусловным будущим, вытеснить проклятую Нину, что чёрной скверной проникает по ночам. И прямо сейчас она успокаивает себя: он же рядом, он с ней, в любви ежедневно делами признаётся.       — Хочу. — Борис соглашается без раздумий и забирает у Лэйн полотенце, чтобы повесить на крючок; командует: — Неси всё сюда, а я чайник поставлю.       Лэйн нет буквально минуту, а затем кухонный стол устилают разные снимки: пара свадебных, почти идентичных, и множество с выходных, на которых они двое гораздо счастливее.       Забравшись с ногами на стул и притянув фотоальбом, Лэйн аккуратно выводит на первой странице: «Свадьба. 23 июля 1960 года» — а Борис вставляет в прорези карточки и переворачивает плотную страницу.       — А в субботу какое число было? — спрашивает Лэйн, готовая сделать новую запись.       — Пятое, но оставь пару страниц — узнаю, нельзя ли забрать наши фотографии с приёмов в МИДе.       Лэйн согласно кивает, и они продолжают, часто соприкасаясь пальцами и посмеиваясь с кадров, которые вышли не самыми удачными. И так им двоим хорошо, будто прошлого вовсе нет. Да только прошлое есть всегда.