Завтра принадлежит нам?

Они шли молча. Ветер стучал по лужам, в которых отражалось серое небо. Дэмиан шёл чуть позади — не смея догнать, не зная, можно ли. Филипп не оборачивался. Филипп молча повернул ключ, открыл дверь и вошёл первым. Он не предложил пройти, не сказал «разувайся», не зажёг свет в прихожей. Просто прошёл внутрь, будто это был обычный день. Дэмиан вошёл неуверенно. Осторожно закрыл за собой дверь. Снял ветровку и замер. Всё казалось мрачнее, чем обычно. Он шёл сзади, разматывая с осторожностью. С последнего раза многое изменилось… наверное. Дэмиан раньше никогда не замечал мелочей — ему это было не нужно, ведь… Но сейчас он хотел запомнить каждую деталь. Он не успел осмотреться — Филипп быстро, почти машинально, сказал: — Иди в комнату. Жди. И Дэмиан подчинился. В комнате Филиппа он увидел сирень. Конечно, сейчас её сезон… но кто ему её подарил? Или он сам нарвал?.. Хотя Филипп не любил цветы. Точнее, никогда не просил их. В это время Филипп зашёл на кухню, поставил чай. На стол — конфеты, печенье. Хотел уже звать Дэмиана, но вдруг заметил в тарелке мармелад. Тот самый, который он ненавидел. Лакрица. Никто её не любит. Кроме Дэмиана. Он точно мазохист. Но зачем Филипп продолжает их покупать? Наверное, по привычке. Он всегда брал их для Дэмиана. А теперь… Дэмиана вроде как нет. Но привычка осталась. Дэмиан в комнате Филиппа начал внимательно рассматривать вещи; 1,Дневник, не тот который Дэмиан помнит , а новый . Он не прятался — просто лежал на столе. Дэмиану очень хотелось взять его в руки, но он сдержался. 2 Сирень которая почти завяла и было видно точно не с магазина.Он встал и понюхал ее. Он никогда не любил цветы, но эти… они Филиппа. Значит, не могут быть плохими. 3. Полке с фигурками. Вспомнил, как они делали самодельные фигурки друг друга. На полке Дэмиана фигурка Филиппа всё ещё стояла. А на полке Филиппа… — уже нет. В комнате Филиппа Дэмиан заметил много всего, что раньше ускользало от его взгляда — или просто не интересовало. Сейчас всё казалось значимым, почти священным. 4. плед с жёлто-синим узором, тот самый, под которым они когда-то лежали, глядя фильмы. Он был неаккуратно брошен на спинку кресла, будто Филипп всё ещё продолжал с ним жить, хотя и в одиночестве. 5.Под кровати он увидел коробку, Дэмиан острожным подотвинул ногой и начал разматывать ее .Он не трогал вещи только смотрел поэтому фотографии в рамке которая была перевёрнутая он не посмел посмотреть.В коробке еще помимо фотографий которые были уже не в рамке, был еще старые билеты в кино. Дэмиан сразу вспомнил этот день: дождь, пустой зал, и рука Филиппа, дрожащая в темноте, которая впервые коснулась его ладони,была еще фигурка волка. Самодельная, неидеальная, чуть перекошенная. Её слепил Дэмиан и подарил в первую зиму. Филипп хранил. Почему-то.Хоть и в коробке .Из страных веще был носок , видимо один из тех который Дэмиан как обычно потерял Дэмиан присел восле коробке но так и не тронул нечего. 6.Возле большой коробке только присев можно было заметил небольшую коробку , большая чуть торчала из под коровати а эту было почти не видно. В ней лежали старые мелочёвки, вроде кулона, который он подарил на спор, и сломанный брелок, у которого отвалился колокольчик. Всё, что можно было бы выбросить — но не выбросили. 7.Зеркало с запиской, приклеенной к раме. Бумажка была старая, углы потрепались. Там был написан кривым почерком один из их глупых "секретных кодов", фраза вроде «не забывай, что ты дом» — тогда она казалась смешной, сейчас — жгла. 8.И самое странное — на стене был пустой гвоздь. Раньше там висела их общая фотография. Её сняли. И всё же — гвоздь остался. Как будто никто не решился до конца забыть. Комната казалась Дэмиану живой. Как будто всё в ней шептало: "Ты был здесь. Ты важен. Даже если всё сломано." Филипп позвал на чай. Дэмиан осторожно заглянул на кухню и остался стоять на пороге, будто боялся войти. Но, увидев любимые мармеладки, сразу вспомнил, как Филипп всегда покупал их для него. А он сам пытался накормить ими Филиппа — тот сопротивлялся, морщился, а если всё же ел, корчил смешные рожицы. От этих воспоминаний Дэмиан не смог не улыбнуться. Но, увидев слёзы Филиппа — улыбка исчезла. Филипп плакал не от обиды. И не от злости. А потому что понял: он всё ещё любит его. Не так, как раньше. Не наивно. Не восторженно. А болезненно, медленно — той любовью, что не кричит, а остаётся в вещах. В чашке, которую не выкинул. В куртке, что всё ещё висит в шкафу. В жестах, что не забыл. Он думал, что стёр всё — фотографии, запах, прикосновения. Но когда Дэмиан просто стоял молча, не прося, не умоляя… Филипп вдруг увидел не врага. Не предателя. А того самого мальчишку, с которым когда-то стоял на крыше и обещал не отпускать руку. И это было невыносимо. Он взглянул на Дэмиана. Боялся увидеть на его лице равнодушие. Отвращение… как обычно. Дэмиан всегда считал, что слёзы — для слабаков. Проходил мимо, когда Филипп плакал. Или смотрел с холодной насмешкой. Но Филипп был с ним искренен. Доверял ему. И продолжал показывать свою слабость — потому что она была честной. Дэмиан действительно считал слёзы слабостью. Но Филипп… он был другим. Он многое пережил. И, в отличие от самого Дэмиана, умел быть настоящим. На лице Дэмиана не было отвращения. Никогда не было. Только к себе. К тому, что он не мог быть таким же искренним. Не мог хотя бы как-то помочь. Поддержать. Он мог только молчать. И смотреть на него.Как и сейчас но его лицо было другое..он было искренне удивлённым его слезам и виноватым. Дэмиан сжал кулаки , подошёл к Филиппу и просто обнял его.Он не знал, зачем делает это. Просто шагнул вперёд, как будто тело само вспомнило, как быть рядом. Обнял — неуверенно но искренно. Филипп не оттолкнул. Он вздрогнул и обмяк.Маска равнодушие и злости Филиппа разбилась.. Он прижался лбом к плечу Дэмиана, выдыхая неровно, почти беззвучно, будто стыдясь того, что плачет. А Дэмиан держал — неловко, но крепко, как будто хотел вернуть всё, что когда-то сам же и разрушил. — Прости, — выдохнул он. Едва слышно. Филипп ничего не ответил. Только кивнул. Один раз. И этого хватило. Они сидели за столом, напротив друг друга . Чай давно остыл, печенье размякло, а мармелад таял на блюдце. Но никто не двигался. Дэмиан смотрел в чашку, словно пытался увидеть там ответ. Или прошлое. — Я… не думал, что ты придёшь, — наконец сказал он. Голос всё ещё дрожал. — Я тоже не думал, — честно признался Филипп Дэмиан хотел сказать больше. Рассказать про дни, когда просыпался в своей пустой комнате и слышал, как сердце зовёт не имя — а голос. Запах. Привычку. Он хотел извиниться за всё: за холод, за гордость, за равнодушие, за страх. Но слов не хватало. Да и Филиппу они были не нужны. Филипп встал и ушёл в комнату. На секунду Дэмиан подумал, что это всё — и потянулся за курткой. Но потом услышал: — Идёшь? Он замер. И пошёл В комнате было всё так же тихо. Та же сирень. Те же вещи на своих местах. Только теперь — не в одиночестве. Филипп лег на кровать, спиной к стене, и не сказал ни слова. Просто оставил рядом место. А Дэмиан сел, неуверенно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. — Ты ведь злишься, да? — спросил он вдруг. — Нет, — ответ был мгновенным. — Я просто устал. Они лежали рядом, не прикасаясь. Но тишина между ними уже была другой. Не глухой — а тёплой. Как будто и вправду можно всё начать сначала. Без громких обещаний. Без «навсегда». Просто — быть. И когда Филипп, уже почти уснув, тихо прошептал: — Ты остался тем же. Дэмиан ответил: — А ты — нет. Ты стал сильнее. И в этом не было упрёка. Только восхищение. И надежда. Дэмиан начал вспоминать разные моменты с Филиппом и осмелел и начала говорить;. — А помнишь, — начал Дэмиан, — тот день, когда мы проспали школу и остались дома? Целый день провалялись в постели, ели пиццу с подоконника и смотрели какие-то дурацкие мультики… Он улыбнулся. На губах почти мальчишеский смех: — Ты тогда нарисовал мне усы ручкой, пока я спал. А потом убежал, потому что я угрожал тебя придушить. Самый тёплый день в моей жизни. Никаких ссор, никакой спешки. Просто мы. Филипп посмотрел на него — и не улыбнулся. — Ты тогда посмеялся с моих шрамов на руках. Он произнёс это тихо, почти спокойно, но в голосе что-то дрогнуло. — Я думал, они старые, — сразу, сбивчиво ответил Дэмиан. — Я… я не знал, что это тогда. Что это — свежее. Что ты… Он осёкся. В груди что-то осело. Филипп отвёл взгляд. Пальцы нервно сжались в кулак. — А ты не спросил. Тишина между ними натянулась, как струна. Было слышно, как в соседней комнате тикают часы. — Мне было четырнадцать, — сказал Филипп, чуть более резко. — И я просто хотел, чтобы кто-то понял. Или хотя бы не смеялся. Хоть раз. Дэмиан молчал. Он хотел сказать, что теперь бы всё сделал иначе. Что теперь бы обнял, спросил, остался рядом. Но тогда он просто уснул рядом с ним, не заметив, что другому — не до сна. — Прости, — выдохнул. Воздух в комнате стал тяжалей, было можно даже услышал как в соспдней команте тикали на стеные часы, можно услышать как Дэмиана дышит медленно и осторожно.Филипп сжался иза чего Дэмиан попытался разрядить обстановку; — А помнишь, — начал Дэмиан, лёжа рядом и глядя в потолок, — тот день, когда мы поехали к озеру? Филипп напрягся. — Когда я случайно тебя скинул в воду, — продолжил Дэмиан, улыбаясь. — А ты вылез весь мокрый, злой, но смеялся. Господи, я тогда думал: «Он — мой. Только мой». Это был, наверное, самый лучший день. Филипп не улыбнулся. Его взгляд остался прикован к стене, будто где-то в трещинах штукатурки он искал спасение — от слов, от воспоминаний, от самого Дэмиана. — Я тогда замёрз, — тихо сказал он, — ты помнишь? Я дрожал, а ты не дал мне своего свитера. Сказал, что он мокрый. Хотя он был сухой. Дэмиан замолчал. — Я знал, — выдохнул он после паузы. — Я… я был идиотом. Я думал, что если я тебя повеселю, если буду дурачиться, тебе не будет холодно. Что ты не заметишь. — Я всё замечал, — сказал Филипп. — Всегда. Просто не говорил. Он повернулся к нему, и в глазах у него было что-то такое, от чего Дэмиан резко перестал дышать — усталость. Глубокая, выстраданная, упрямая усталость от памяти, от боли, от вечной гонки за теплом, которого не хватало. — А потом, — продолжил Филипп, голос ровный, — ты уехал на все каникулы. Не написал ни разу. Я сидел на том озере один. В тот же день, через год. Думал, может, ты вспомнишь. Может, приедешь. Дэмиан зажмурился. В помещении было душно, будто стены начали сжиматься, приближаясь, напоминая о собственном весе. Малейший звук — щелчок пальцев, скрип стула — казался оглушительным.Их взгляды не встречаются, а скользят мимо, словно касание глазами могло бы вызвать боль. Один из них сжимает пальцы в кулак. Дэмиан лежал тихо, глядя в потолок, как будто искал на нём следы прошлого. Время текло между ними медленно, вязко, как мед в холодной ложке. Потом он вдруг снова заговорил, с осторожной, почти детской интонацией: — А ещё… помнишь зиму, когда мы лепили снеговика у тебя во дворе? Я слепил дурацкий нос из морковки, а ты сказал, что он похож на клюв, и мы смеялись, как сумасшедшие. Он улыбнулся грустно. — Ты был в серой шапке с красным помпоном, и у тебя щёки горели, как у школьника. Я тогда подумал, что у меня всё есть. Вот он — момент. Филипп помолчал. Затем медленно повернул голову к нему. — Я тогда наорал на тебя. Улыбка на лице Дэмиана погасла. — Что?.. — Ты начал кидаться снегом, когда я строил стену. Мне в шею зашло, в капюшон. Я промок. Я весь дрожал. А ты ржал. И я сорвался. Кричал, что ты не умеешь быть рядом. Что тебе всё в игру. Он говорил это без гнева — устало, ровно, будто читал чью-то исписанную исповедальную тетрадь. — А потом ты ушёл, не попрощавшись. Я лепил того снеговика один. Дэмиан смотрел в потолок, но больше не видел ничего. — Я помню, как ушёл, — прошептал он. — Помню, как стоял за углом и ждал, вдруг ты позовёшь. А ты не позвал. Дэмиан выдохнул. -ты обвиняешь меня в том что сам на меня накричал? — Нет, я не обвиняю но..— вздохнул — Ты не когда не замечал мои настоящие эмоции.Та ты сам на меня часто кричал. Дэмиан прикусил губу — Было дело.. — я помню с чего все началось..я тогда ещё подумал что это был первый и единственный раз — грустно хихикнул - но я ошиблась. -и когда это было? - когда мы заблудились в лесу зимой. Я сказал, что знаю дорогу, и ты поверил. Дэмиан чуть приподнялся на локте, кивнул. — Конечно. Мы брели часа два. Ноги промокли, нос не чувствовался... А потом вышли к дороге. Филипп слабо усмехнулся. Но усмешка вышла грустной. — Нет. До того, как вышли. Помнишь, как ты на меня тогда наорал? Дэмиан замер. — Я?.. — Да. Ты сорвался. Кричал, что я тупой, что всегда тяну тебя в свои дурацкие идеи, что ты из-за меня вляпался, что задолбался быть "моим спасателем". Филипп отвёл взгляд, будто всё ещё слышал в ушах те слова, как эхо между деревьями. — И ты сжал кулаки. Сильно. Я впервые увидел в тебе что-то… страшное. Я стоял перед тобой, дрожал не только от холода, и думал: "Он сейчас ударит. Реально ударит". Дэмиан сдавленно выдохнул. — Я не помню... чтобы хотел ударить тебя. — Может, и не хотел. Но я испугался. Это было достаточно. Филипп замолчал. Потом добавил, почти шёпотом: — Тогда внутри что-то тоже надломилось. Не сразу, не до конца, но... я перестал чувствовать себя в безопасности рядом с тобой. Дэмиан опустил голову. — Я был на пределе. Злость, страх… Я замерзал. Я испугался. А ты — был рядом. Легче всего было сорваться на тебя. Он закрыл лицо ладонями. — Прости. Прости, что когда тебе нужна была поддержка, я стал угрозой. Филипп ничего не ответил. Просто посмотрел на него. Долго. Словно заново взвешивал, можно ли доверять тому, кто однажды сжал кулаки. А потом тихо сказал: — Я всё ещё помню, как выглядела твоя рука в тот момент. И всё ещё помню, как ты потом не прикоснулся ко мне весь вечер. Даже когда я замёрз. Филипп долго молчал. Пальцы дрожали, он прижимал их к губам, будто это могло сдержать всхлип. В груди бушевало — и боль, и над ежда, и горечь. А Дэмиан сидел напротив, опустив голову, и, казалось, мечтал провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимкой. Любым способом избежать этого взгляда, этого молчания, этой правды. Этот разговор стал одним из самых тяжёлых между ними. Ночь продолжалась.