О тебе

Правила были просты: первое — не прикасаться: ни к себе, ни к Жану без разрешения, и второе — не двигаться. — То есть мне не нужно ничего делать? — спросил он тогда в полной растерянности, — А как же ты? — Я пока.. — Жан отводит взгляд куда-то поверх его головы, подбирая слова, — не готов. Это было одним из его самых честных признании, в котором Жан смог сознаться без давления, без эмоционального накала, без нервного срыва. События гнезда иногда всё ещё преследовали Жана в кошмарах. Он никогда не говорил Джереми, никому, но Нокс знал это, потому что слышал их отголоски по ночам. «Нет, пожалуйста, не надо, пожалуйста, пожалуйста, хватит хватит хватит». Джереми прекрасно понимает, что Жан не готов. Видит это по напряжённой линии плеч, когда кто-то замахивается, по бегающим глазам после собственных ошибок, по опустошенному взгляду стоит кому-то даже вскользь завести тему про секс. Джереми никогда не спрашивал, никогда не заводил тему о сексе в их отношениях потому, что ему стало плевать — это ничто. Ничто, когда она видел красные опухшие от слёз глаза по утрам, дрожащие руки и поникшие плечи, напряжение стоило их поцелуям стать чуть глубже. Только бы Жан смог отпустить, расслабиться, полностью довериться ему. Не оглядываясь назад, на прошлое пахнущие железом, кровью и потом. То, что именно Жан стал инициатором само по себе чудо. И Джереми сделает всё, что от него требуется. Но требуется от него ровно ничего. Как он думал поначалу. Он ошибался. Пиздец, как ошибался. Сдерживаться невыносимо, когда Жан нависает над ним. Только смотреть на лицо обрамленное вихрями смоляных волос, на серые глаза сияющие словно звёзды в ночном небе. Только смотреть на, скрытые тканью, рельефы мышц, их плавный перекат от каждого движения, разглядывать, как натягивается бледная кожа на руках, и не иметь права прикоснуться. Джереми хочет выгнуться навстречу. Всем телом. Чувствовать. Касаться. Кожи. Шрамов. Просто Жана. Показать ему, что секс — не только про боль. Это удовольствие. Мягкое. Трепещущее внизу живота. Сладкая истома. Показать ему, что секс про любовь. Огладить каждое воспоминание, которые навсегда останется ноющим следом на его теле, стереть фантомную боль губами, языком, пальцами. Подарить новые воспоминания о Джереми. О том, как Жана нужно любить. Но Жану тяжело. До дрожи, до ногтей на шее и красных борозд вниз вниз вниз. Туда, где в спазме скручивает натянутые нервы. Жану тяжело, даже если и когда это Джереми. И сам тянется. Так отчаянно. И разве Джереми мог отказать ему. Хоть в чем-то. Жан смотрит на него. Долго. С любопытством. И так странно. Джереми, имеющий за спиной множество половых партнёров, впервые видит такой взгляд на себе: не оценивают его тело, кожу, будто обдумывают возможную покупку красивой куклы за витриной — именно на него, на Джереми. — Смотри на меня. — голос Жана хриплый. Он волнуется. На удивление, это заземляет Джереми. Он не единственный, кто нервничает. Жан начинает с груди. Кончиками пальцев по линии ключицы, по рельефу плеча, бицепсу и обратно. Немного щекотно и Джереми не может удержаться от тихого хихиканья, кивая на немой вопрос в глазах Жана. Он в порядке. Прикосновения возвращаются по ранее очерченному пути и спускаются вниз, по центру солнечного сплетения, в направлении тяжело вздымающейся груди с очерченными мышцами, слегка вжимая подушечки пальцев в кожу, явно наслаждаясь упругостью, и обводит ареолы сосков. Внизу живота начинает тянуть. Джереми с тихим вздохом впивается в простыни под собой, всё ещё помня о правилах, сопротивляется желанию выгнуться дугой вслед за этим ощущением, несмотря на трепещущее рвение в кончиках пальцев, что готовое в любое мгновение сорваться и утянуть за собой. Но он не станет, потому что такой Жан — спокойный, расслабленный, с толикой любопытства и всецело доверяющий — хрупкий, и Джереми не простит себя, если разрушит это. Жан вглядывается в его лицо, пока едва надавливает большими пальцами на соски, выводя круги на чувствительной коже, приподнимая уголки губ в ухмылке, слыша в ответ короткий стон. Медленно наклоняется вниз, впиваясь в него взглядом — пристально, го́лодно. Пробуя на вкус чужую кожу, подхватывает зубами и тянет вверх. Джереми пытается стерпеть, дышать ровнее без резких вдохов, что выдадут его дискомфорт — у него уже был опыт с прошлыми партнерами, и такая активная стимуляция всегда вызывала только болезненные ощущения из-за гиперчувствительности, как и сейчас. Он пытается улыбнуться Жану, обнадежить, но вызывает совершенной противоположную реакцию — Жан моментально останавливается, убирая руки. — Нет, Жан.. — Джереми едва сдерживает вздох облегчения, — всё нормально. — Тебе больно. Это не вопрос. И Жан определенно рассержен, что именно ему приходится говорить об этом. Джереми открывает для злополучного «я смогу стерпеть», спотыкается на полуслове, понимая как это может воспринять Жан. — Нет, это приятно. Было в начале. Но ничего, я могу.., —не смей, Джереми, — Это не так уж и не приятно. Блять. Он облажался. Жан смотрит на него не совсем раздраженно, не совсем обеспокоенно. Что-то печальное и мрачное. Далёкое воспоминание. Джереми не понимает, пока Жан на кладёт ладонь ему на щеку, мягко оглаживая, и смотрит. — Весь смысл в том, чтобы тебе было хорошо, Джереми. — сердце пропускает удар на выраженном акценте на его имени, — Для меня важно. Если не хочешь позаботится о себе, то позволь это сделать мне, хорошо? Взгляд его тёплый, пронзительный. Такой откровенного любящий, что на пару секунд Джереми просто теряется. И кивает — что ещё ему остаётся — абсолютно сраженный чужим никак не скрытым обожанием, чувствуя, как уголки глаз начинает покалывать. Этого ещё не хватало. — Вот так, — Жан укладывает его ладони на свои бёдра, — просто слегка сожми, если станет неприятно, больно или дискомфортно, что угодно, помимо удовольствия. Однако, ненароком Жан только прибавил ему страдании — Джереми получил возможность касаться его, не имея права воспользоваться этим. Он хочет почувствовать насколько упруги его мышцы, понять насколько тяжел был бы их вес на плечах Джереми, насколько сильно они бы сжались вокруг его головы— Собственный резкий полувыдох-полустон вырывает его из мыслей — руки Жана на его тазобедренных косточках выводят круги, ощутимо давят слишком приятно, слишком жарко, слишком правильно отдаёт пульсацией в паху, до сжатых пальцев ног и Джереми молиться всем богам, чтобы рефлекторно не впиться в чужие сильные бедра. Жан бережно скользит руками выше, вверх по впалому животу, к груди, аккуратно и как-то уж боязно обводит кончиками пальцев соски, практически не касаясь, но именно так, как нужно. Наклоняется ниже, прихватывая зубами кожу на шее, совсем аккуратно, и целует, вверх к горящим ушам. Джереми не может сдержать жалкого хныканья. Не может сдержать стонов и всхлипов, когда Жан оглаживает его рёбра и бессовестно тонкую талию, чуть усиливая хватку — Джереми надеется, что останутся синяки, чего, очевидно не произойдёт, потому, что Жан никогда не сделает ему больно — и размеренно покачивается, трётся о низ живота вставшим членом. Джереми пытается, правда пытается дышать, но ощущение веса на его члене, ощущение члена Жана рядом с его собственным, твёрдым и плотно прижатым, одного ненавязчивого движения хватит, чтобы узнать какого удовольствие Жана на слух. Он разрывается между порывами закрыть лицо из-за смущения от собственного отчаяния и открытости, и впиться в чужие бёдра, притянуть ближе, теснее, толкнуться на встречу. Пальцы подрагивают, но Джереми упрямо держится мыслями за обговорённые раннее правила. Ради Жана. — Джереми, посмотри на меня, — взглядом мутным, стеклянным послушно в серые серые серые глаза, — Ты должен пообещать мне, что скажешь, если будет слишком. Слишком? Из-за чего? Не понимает, но глупо кивает болванчиком. — Пообещай. — требует Жан. — Я обещаю. — ожидающий взгляд, — Что скажу, если.. станет слишком. — Умница. Джереми тихо стонет от чужой похвалы. От слов, что были сказаны без грамма пошлости, игривости, а как констатация факта. Жан поднимется с его бёдер — Джереми остатками разума цепляется за правила, чтобы не ухватить Жана в протесте — и спускается ниже, ложиться ближе, к нему, между его ног. — Можно? — Можно. Джереми, словно в замедленной съёмке, наблюдает как Жан чуть поворачивает голову, прикасаясь губами к внутренней части его бедра. Наблюдает, как меж губ мелькает язык и мажет по его горящей коже. Наблюдает, как рот приоткрывается чуть шире. Ощущение зубов вокруг нежной плоти слишком слишком слишком. — Жан, — ему стыдно, как он хрипит, скулит, но не может остановить себя, — Жан. Жана только раззадоривает его реакция: цвет пасмурного неба скрыт за широким зрачком, руки крепче обхватывают трясущиеся бёдра Джереми, разводя их шире и тянут ближе к себе. Он опускается ниже, ближе, там, где интимнее, там где интенсивнее. Это правда слишком. Ощущении несправедливо много. Он всё ещё чувствует шлейф его прикосновении на коже, на талии, скольжение языка на шее, по члену. И этого так много. Так непривычно много. Впервые ему так хорошо, впервые он чувствует себя таким нужным, любимым. Впервые секс — не способ уйти от реальности хотя бы на пару минут, даже если больно, неприятно, дискомфортно. Впервые секс — лёгкость, тяжесть, оседающая внизу живота сладкой истомой, доверие, от которого кроет сильнее, чем от наркотиков. Джереми больше не выдерживает. Правда. Запрокидывает голову назад, не сумев вынести этого абсолютно, бесстыдного взгляда, которые так ярко горит ликованием, пока окрашивает кожу рядом с промежностью в пурпурные, красные цвета. Блять блять блять. Он так близко, он так пиздецки близко, он почти на грани, только от чужого рта и крепкой хватки на трясущихся бёдрах. Чувствует усилившеюся хватку ладоней, давление подушечек пальцев на тазовых костях, язык, выводящий узоры на коже, совсем рядом с членом, прикрытым тонкой тканью боксерок, влажных от предэякулята. Блять. — Жан, — пальцами в простыни, — Жан, — мутный взгляд теряется в черных вихрях волос, — Жан, — пытается не толкаться на встречу жару рта, когда он мелькает рядом с головкой. Он не успевает вновь позвать его, чужое имя превращается в единую гласную, в хныканье, когда он кончает нетронутым. Дрожит всем телом, выгибаясь, чуть ли не плача. Едва осознает хватку Жана на его талии, поддержку под поясницей, едва слышит чужой голос, ласковый, и любование его удовольствием. Наклоняется совсем близко к Джереми, наблюдая как остатки возбуждения плещутся на дне глаз. И тихо шепчет, словно делиться секретом, предназначенным лишь для них двоих: — Чувствуешь, Джереми? Именно так о тебе должны были заботиться. Потому что ты это заслуживаешь. Всегда заслуживал. Джереми тянет этого потрясающего мужчины в свои объятия, всё же не сумев сдержать слёз.