Warmth That Killed Me

Уроки давно закончились. Школьный коридор тянулся пустой жилой веной, где вместо крови — отголоски шагов и редких капель дождя за окном. Джисон сидел на подоконнике второго этажа, у кабинета музыки. В наушниках играло что-то тягучее, почти без мелодии — просто чтобы заглушить собственные мысли. На коленях раскрытая тетрадь, на запястьях — тонкие следы, будто царапины от кошки. Он старался не смотреть на них. Хотя иногда — специально смотрел. Просто чтобы напомнить себе, что он всё ещё чувствует. Сегодня он не пришёл в музыкальный класс, чтобы играть. Он пришёл, потому что знал: через несколько минут по коридору пройдёт Ли Минхо. Сильный. Немного резкий. Неприветливый, когда хочет, и молчаливый почти всегда. Но с глазами, в которых Джисон однажды утонул и с тех пор не мог выплыть. И вот — шаги. Ровные. Твёрдые. Минхо. — Снова ты, — произнёс он, чуть замедлившись. Рюкзак перекинут через одно плечо, капюшон сполз на спину. В голосе не было ни насмешки, ни интереса. Только сухая констатация. — Ага, — тихо ответил Джисон, закрывая тетрадь. — Привычка. Здесь... тише. Минхо не ушёл. Подошёл ближе, прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Ты часто один, — заметил он. — Люди шумят. Я — и так перегружен. Минхо скосил взгляд. Что-то мелькнуло в его лице — не жалость, скорее попытка понять. Пауза повисла между ними. Как будто ожидание чего-то, что они оба чувствовали, но боялись назвать. — Ты всё время слушаешь одну и ту же песню, — вдруг сказал Минхо. — Это специально? — Она держит меня на грани. Чтобы не уйти в минус. — В минус? Джисон на мгновение улыбнулся. Грустью. Без шутки. — У меня иногда дни... слишком светлые. Или слишком тёмные. Но в любом случае — слишком. А музыка — как весло. Без неё утону. Он не знал, зачем это сказал. Просто вырвалось. Может, потому что устал прятать. Может, потому что в Минхо было что-то, что заставляло говорить правду, даже когда не надо. Тот молчал. Долго. Потом — сел рядом, прямо на подоконник, рядом, почти касаясь плеча. — Мне не по себе от твоих слов. Но я здесь. Джисон молчал. Но он услышал. И всё равно — чего-то не хватало. Того взгляда. Того, что невозможно объяснить словами, только почувствовать. — А если я исчезну? — спросил он тихо, почти невесомо. — Ты это вообще заметишь? Минхо напрягся. В его лице что-то дёрнулось. — Что за бред? — Не бред. Серьёзно. Если я вдруг перестану сидеть на этом подоконнике, если меня просто… не станет, ты вспомнишь? — Ты что, издеваешься сейчас? — Минхо встал, резко, резко слишком. — Ты думаешь, я обязан нести ответственность за твою голову? Джисон вздрогнул. — Я не просил, чтобы ты меня спасал, Минхо. Просто хотел знать, значу ли я что-то. Хоть чуть-чуть. — Ты даже не знаешь, чего хочешь. Ты путаешь жалость с привязанностью. А себя — с болью. Эти слова были как плеть. Хлёстко. В самое хрупкое. Джисон вскинул на него глаза — в них было всё: растерянность, обида, мольба. Но слёзы, что предательски навернулись, — он не сдержал. — Прости, что я — это я, — прошептал он. — Прости, что не умею жить так, как ты. Что не держу всё внутри, как ты. Прости, что я не умею быть нормальным. Минхо отвернулся. Он не знал, как с этим быть. Он был силой, но не щитом. И сейчас — не был ничем. — Мне нужно идти, — выдавил он. — Конечно. Ты всегда уходишь, когда становится слишком по-настоящему. Когда дверь за Минхо закрылась, Джисон остался один. И сдавил запястья ладонями, будто так можно было сдержать бурю внутри. Но не получилось. Ничего не получилось. Джисон не пошёл домой. Просто брёл по улицам, пока капли дождя не пропитали капюшон. Школа осталась позади, как будто всё, что было внутри, — это другой мир. Чужой. Он хотел бы раствориться в тумане, но даже у города, кажется, не было места для таких, как он. Он сел на холодную скамейку у автобусной остановки, склонил голову. Прохожие шли мимо, будто сквозь. Никто не замечал дрожащие пальцы, покрасневшие глаза, куртку, прилипшую к спине. Пока кто-то не сел рядом. Он не сразу поверил. Не поднял головы. Но руки — почувствовали. Тепло. Пальцы, сжавшие его ладонь — крепко, неуклюже, но по-настоящему. — Прости, — сказал Минхо. Голос был сиплый, как будто вырвался из горла с болью. — Я был грубым. Потому что испугался. Джисон не ответил. Только сжал его пальцы сильнее. — Я не умею с такими штуками. С чувствами. С чужой болью. Я или закрываюсь, или кричу. А с тобой… я не знаю, как быть. Но я не хочу, чтобы ты исчезал. — Я тоже не знаю, как быть, — выдохнул Джисон. — Иногда я сам себе страшен. Минхо кивнул. Слегка, почти незаметно. А потом — убрал капюшон с головы Джисона и откинул с его лица мокрые пряди. Медленно. Осторожно. Как будто в этом касании — и была та самая капля тепла, которую Джисон ждал всё это время. — Не умирай, — тихо сказал он. — Не из-за меня. Не из-за мира. Просто... не умирай. И в этой просьбе — не было пафоса. Была суть. Следующие дни были странными. Теплее, чем обычно. Минхо начал писать первым. Не каждый день, не в открытую — короткие сообщения: «Ты сегодня ел?» «На улице холодно. Надень что-нибудь тёплое» «Не молчи так долго. Я беспокоюсь» И каждое из них Джисон перечитывал по десять раз, будто там было спрятано больше, чем просто забота. Как будто в этих фразах — любовь. Спрятанная, тихая, но настоящая. Они стали оставаться в школе вместе. Иногда — просто сидели, не говоря ни слова. Иногда — Минхо приносил пирожки из столовки и клал перед ним на парту, делая вид, что ему просто жалко, как Джисон хрустит батончиком из автомата. — Я не понимаю, почему ты остался, — как-то сказал Джисон. — После того, как я сорвался. Минхо пожал плечами. — А я не понимаю, почему ты думаешь, что я должен уйти. И в этот момент Джисон впервые позволил себе мечтать. Что, может быть, всё возможно. Что, может быть, он больше не страшен. Что, может быть, этот человек рядом — по-настоящему. Однажды вечером, в пустом классе, когда за окнами уже давно стемнело, он коснулся пальцами руки Минхо. Тот не отдёрнулся. — Спасибо, что ты есть, — прошептал он. Минхо не ответил. Только сжал его пальцы. И в этом молчании Джисон услышал всё, что хотел услышать. А то, чего он не услышал — он просто решил не замечать. Это было в пятницу, между шестым и седьмым уроком. Джисон шёл по коридору, когда услышал разговор двух девочек из параллели: — Я видела, как Ли Минхо вчера после школы шёл с Сон Хее. Они смеялись и держались за руки. Ты знала, что они встречаются? — Да ну? Он такой скрытный. Хотя... к ней подходит. Джисон не стал останавливаться. Он просто прошёл мимо. Сердце сжалось — резко, болезненно. Как будто кто-то ударил внутри чем-то тяжёлым. Но лицо — ни дрогнуло. Вечером он всё равно остался с Минхо в классе, как всегда. И даже улыбался. Только пальцы дрожали, когда он застёгивал куртку, и взгляд — чуть дольше задерживался на лице Минхо. Как будто искал там ответ. — Минхо, — сказал он тихо, когда уже собирался уходить. — М? — тот поднял глаза от тетради. — У тебя есть кто-то? Пауза. Задержка в дыхании. — В каком смысле? — В смысле… девушка. Или… кто-то, с кем ты. Не обязательно всерьёз. Просто... кто-то, с кем ты не один. Минхо на секунду замолчал, будто взвешивая, нужно ли быть честным. Потом кивнул. — Есть. Но это неважно. Неважно. А для Джисона — это было всё. — А мы… кто? Минхо смотрел на него. Долго. Усталое, честное молчание. — Ты для меня дорог, Хан. Правда. Ты друг. Особенный. Но… я никогда не говорил тебе ничего большего. Джисон кивнул. Он не злился. Не плакал. Просто встал, тихо надел капюшон. — Понял. — Эй… не так. Я не хотел, чтобы… — Всё нормально, — перебил Джисон. — Просто… я сам себе всё придумал. Извини, что поверил в то, чего не было. Он вышел из класса. И дождь за окном снова стал громче. А внутри — снова пусто. Комната была тёмной. Только с улицы в окно били неоновые огни, мерцая на потолке, как дыхание города, которому плевать. Джисон сидел на полу, спиной к кровати. Колени поджаты, рука — с тонким порезом, неглубоким. Просто чтобы чувствовать, что он ещё здесь. Что его кожа — настоящая. Что он не призрак в чьей-то жизни. Он не плакал. Просто дышал — слишком тихо. В голове всплывали сцены: Пальцы Минхо, сжимающие его ладонь. Голос: «Я беспокоюсь». Слишком тёплый взгляд. Слишком близкие шаги. И вот — голос, чужой, холодный: «Ты друг. Особенный. Но не больше». «Друг», — повторил про себя Джисон. Он не винил Минхо. Правда. Всё, что было — было добром. Только не тем, что он так отчаянно ждал. Он посмотрел на запястье. Порез почти не кровоточил. Не больно. Даже не страшно. Просто пусто. Он провёл по нему пальцем. Пятно размазалось. Хочется кричать, — подумал он. Но у меня даже голос сдох. Минхо не мог уснуть. Что-то в лице Джисона сегодня тревожило. Та пустота. Не молчание — Джисон часто молчал. Но сегодня в нём не было дыхания. Как будто он уже прощался. Минхо лежал на кровати, уставившись в потолок. Он вспомнил, как тот спросил: «А мы… кто?» Как не дрогнул, когда услышал ответ. Как будто знал его заранее. Но всё равно надеялся. Минхо сел, включил телефон. Открыл переписку с Ханом. Последнее сообщение — неделя назад. Он всегда писал первым. А Джисон — просто отвечал. Сегодня — ничего. Он вдруг ощутил, как по позвоночнику прошёл ледяной страх. Не логика. Инстинкт. Он набрал: «Ты дома?» Сообщение осталось непрочитанным. И в этот момент Минхо впервые испугался по-настоящему. Дверь открылась не сразу. Сначала за ней стояла тишина — такая, от которой кожа покрывается мурашками. Минхо уже собирался стучать ещё раз, когда замок щёлкнул, и створка медленно открылась. На пороге стоял Джисон. Опухшие глаза. Красные, словно от бессонницы и слёз. Волосы — спутанные, как будто он вырывался из кошмара. На нём — старая, мятая футболка, будто с чужого плеча. И самое страшное — тишина в глазах. Не холод. Не злость. Пустота. Бездна. — Минхо?.. — голос сорвался с хрипом, почти шёпотом. Минхо проглотил ком. Сделал шаг вперёд. — Мне было страшно. Ты не отвечал. Я… — он запнулся, не зная, что имеет право сказать. — Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. И тогда он увидел. На правом запястье — повязка. Свежее пятно, расплывшееся сквозь ткань. Минхо замер. Сердце провалилось в желудок. — Джисон… — голос дрогнул. Тот отвёл глаза. Повернулся, молча прошёл внутрь. Он не звал. Не просил. Просто шёл, как будто даже не знал, что за ним кто-то идёт. Минхо закрыл за собой дверь и медленно пошёл следом. Комната — будто вымершая. Ни музыки, ни света. Только тьма и запах крови, почти неощутимый, но страшно настоящий. — Зачем ты это сделал? — спросил Минхо. Тихо. Без обвинений. — Потому что я больше не знал, как иначе… — прошептал Джисон. Он опустился на пол, у стены. — Я не просил тебя приезжать. Не должен был. Минхо подошёл ближе. Опустился рядом. — Я дурак. Я думал, что честность — это правильно. А сам оказался слепым. Ты… ты всё это время тонул рядом со мной, а я делал вид, что держу тебя за руку. А на самом деле просто стоял на берегу. — Знаешь, что хуже всего? — сказал Джисон, не глядя. — Не то, что ты не любишь меня. А то, что я всё равно тебя люблю. Даже сейчас. Тишина стала оглушающей. Минхо сжал кулаки. Он не знал, как исправить. Потому что уже не было слов, которые спасают. После тревожной ночи Минхо остаётся. Что-то в нём меняется — медленно, неосознанно, но тянет к Джисону ближе, чем он сам готов признать. А Джисон больше не верит в прикосновения и слова. Утро было серым. Не в смысле погоды — в смысле всего. Минхо проснулся на полу, на старом матрасе, который Джисон вытащил из шкафа. Он почти не спал. Слышал, как тот ворочается на кровати, как шепчет что-то себе под нос. А потом — тишина. Страшная, как обрыв. Он поднялся. Прошёл в комнату. Джисон сидел на подоконнике, закутавшись в одеяло, как в броню. Смотрел в окно, словно где-то там — мир, в котором можно дышать. — Ты не ушёл, — тихо сказал он, даже не обернувшись. — Не мог, — ответил Минхо. Подошёл ближе. — Ты мне не безразличен, Хан. — Это я знаю. Ты — хороший человек. Ты не бросаешь. Но не делай из этого любовь. Минхо опустился на корточки перед ним. — А если это не из-за... А если вопреки? Джисон посмотрел на него. Долго. Сквозь мутную воду боли, обиды, недоверия. — Не смей. Не пытайся быть ближе только потому, что боишься потерять меня. Это не любовь. Это паника. Я — не твоя вина, Минхо. — Но ты — больше, чем просто друг. Мне больно от твоей боли. Я хочу быть рядом. По-настоящему. Джисон усмехнулся, но глаза остались мёртвыми. — Ты говоришь это сейчас. А через неделю ты снова скажешь: «Я не говорил тебе ничего большего». Я не выдержу ещё одного «мы просто друзья». Он встал, отвернулся. — Уходи, если не уверен. Я больше не хочу верить в то, что распадается в руках. Минхо стоял, растерянный, с разбитым сердцем, которое только-только начинало биться по-настоящему. Он понял: он начал любить его. По-настоящему. Но, может быть… слишком поздно. Прошла неделя. Пять школьных дней. Десять перемен, где они могли бы встретиться. Ноль слов. Минхо не подходил. Не потому что не хотел — потому что боялся. Боялся снова разрушить. Он смотрел на Джисона издалека: в коридоре, на лестнице, через окно спортзала. Иногда их взгляды случайно встречались — и Джисон сразу отворачивался. Он будто стал другим. Тише, отстранённее, как будто ходит по школе, оставляя за собой призрачный след. Как будто его тело осталось, а сердце где-то далеко, там, где Минхо больше не имеет доступа. Джисон перестал есть в столовой. Сидел на крыше. Один. Он не ждал сообщений. Не ждал шагов. Не ждал ничего — и от этого становилось только хуже. Минхо начал любить меня тогда, когда я уже сдался. А может, не начал. Просто решил остаться рядом, пока я не сломаюсь до конца. Он не знал, где правда. И от этого тонули все мысли. Но ночами он всё равно клал телефон рядом с подушкой. Вдруг. Воскресенье. 22:48. Минхо так и не написал. Джисон лежал в темноте, глядя в потолок. Никаких порезов больше. Только привычка — считать пульс и вжиматься в матрас, пока не уйдёт паника. Он знал, что пустота безопаснее слов. Пустота хотя бы не лжёт. И всё же внутри что-то кричало. Напиши мне. Скажи, что ты ещё думаешь. Скажи, что я не один. Но экран оставался тёмным. И в этой тишине они оба продолжали думать друг о друге — и оба боялись сделать первый шаг. Время потекло, как кисель. Пять дней без слов превратились в две недели. Они не говорили. Но слышали друг друга — в коридорных вздохах, в взглядах, которые отводились слишком быстро. Джисон снова стал призраком. Иногда его не было в школе вовсе. Иногда он приходил — как будто в последний раз. Минхо больше не знал, чего боится: подойти — или увидеть, что он опоздал. Среда. Погода — как сломанный термометр: слишком холодно для апреля. Минхо стоял в школьном вестибюле, смотрел в окно. И тут — кто-то пробежал мимо, шумно, с телефоном в руке. — Там Хан, — сказал кто-то за спиной. — Сорвался. Чуть не упал с лестницы. Учитель вызвал скорую, но вроде всё в порядке. Мир застыл. Каждое слово врезалось в виски, как ледяной гвоздь. Минхо выронил книгу. Побежал. Медпункт был полутемным. На кушетке — Джисон. Слегка разбитая губа, ушибленная ладонь, синяк на локте. Он сидел, уставившись в пол. Плечи — опущены. Ноги — поджаты. Целый, но будто разбитый изнутри. — Уходи, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Нет, — так же тихо ответил Минхо. — Больше не могу. Он подошёл ближе, сел рядом. Смотрел. Не трогал. Слов больше не было. Только дыхание. — Я не упал, — прошептал Джисон. — Я споткнулся. Но все подумали… — Потому что ты исчезаешь, — ответил Минхо. — Медленно. Каждый день. И я с тобой вместе. Тишина. — Ты не один. Даже если хочешь быть. Я не дам. Я… не знаю, что именно во мне происходит. Но это не жалость. Я думаю о тебе каждую ночь. И мне страшно. За тебя. За себя. Но я всё равно здесь. И только тогда — Джисон посмотрел на него. В глазах — не слёзы. Только бесконечная усталость и крошечная надежда. Как будто он сам себе не верит, что всё ещё хочет, чтобы ему верили. Минхо не ушёл. Он остался сидеть рядом, пока школьный медпункт не опустел. Пока шум в коридорах не стих. Пока Джисон не перестал прятать взгляд. Они сидели молча. Долго. Минхо смотрел на их ладони, лежащие рядом. Не касающиеся. Почти. И вдруг — движение. Джисон медленно разжал пальцы. И его мизинец едва коснулся мизинца Минхо. Случайность? Нет. Он не отдёрнул. Минхо посмотрел на него. — Ты дрожишь. — Я боюсь, — признался Джисон. — Боюсь, что всё это — слишком хрупкое. Что я поверю… А ты снова скажешь, что не готов. — Я и не готов, — тихо ответил Минхо. — Но я хочу быть. Не потому что должен. Потому что ты — это нечто внутри меня, с чем я больше не могу бороться. Ты — моя тишина. Моя тревога. И мой покой. Джисон закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. — Я не прошу быть моим. Я просто… хочу, чтобы ты не был против, если я иногда захочу быть твоим. Минхо потянулся вперёд. Осторожно. Почти нерешительно. И прижался лбом к его лбу. — Мы попробуем. Без клятв. Без «навсегда». Просто день за днём. Если ты позволишь. — А если я снова провалюсь? — Тогда я буду падать рядом. И поднимать тебя. Даже если сам по колено в крови. И впервые за долгие дни — Джисон улыбнулся. Чуть-чуть. Сквозь страх. Но по-настоящему. Минхо не писал каждый день. Но когда писал — это было как ток. "Ты ел?" "Иди спать. Я слышал, как ты зеваешь в столовке." "Ты носишь мой худи? Забирай, мне он не идёт." Иногда он проходил мимо в коридоре — и клал руку на плечо. На секунду. И всё. Иногда он приходил вечером — просто лежать рядом. Молчать. Иногда — уходил без объяснений. Просто взгляд: не спрашивай. И каждый раз Джисон оставался с этим чувством под кожей: Он рядом. Но насколько рядом? Однажды, вечером, они сидели у Минхо дома. Тот включил музыку, скинулся на диван. Трек — что-то с бита Stray Kids, но Джисон не слышал раньше. Слова — дерзкие, напористые. "I like it, when you chase — but you never catch me." "I like it, when you burn — but I stay cold." — Это ты? — тихо спросил Джисон, не отрывая взгляда. Минхо посмотрел на него с лукавой полуулыбкой. — Похож? Джисон не ответил. Просто сел ближе. Минхо не отодвинулся. Наоборот — дотронулся до его подбородка. — Ты слишком много думаешь, — сказал он. — А я слишком мало. Но я не хочу, чтобы ты боялся. Я — здесь. Пока ты хочешь, чтобы я был. — А если я захочу больше, чем ты готов дать? — Тогда мы оба пострадаем. Но я не обещаю быть правильным. Я просто буду собой. А ты решай, Джисон. Ты — не хрупкий. Тот посмотрел на него. В глазах — сомнение. Но и тепло. Да, это было сложно. Запутанно. Иногда больно. Но когда Минхо так близко — всё внутри Джисона хочет остаться. — Ладно, — прошептал он. — Только не исчезай. Без предупреждения. — Я исчезаю не потому, что хочу. А потому, что иногда сгораю. Но я всегда возвращаюсь. И Джисон кивнул. Потому что верил. Или хотел верить. А может — потому что не мог иначе. Это был обычный вечер. Минхо пришёл, не предупредив. Как всегда. Он бросил рюкзак у двери, скинул куртку, сел на пол у кровати. Слушал, как Джисон что-то пишет в тетрадь. Просто молчал. — Ты мог бы хоть иногда говорить, когда приходишь, — пробормотал Джисон, беззлобно. — Ты ведь всё равно рад, — ухмыльнулся Минхо. — Я рад. Просто… я иногда хочу знать. Чтобы не ждать как идиот. Тишина. Минхо вытянул ноги, откинулся назад. — Тогда не жди. Я прихожу, когда могу. Когда хочу. Эти слова — как пощечина. Холодные. Отстранённые. Джисон замолчал. Он долго смотрел в страницу. Пальцы нервно сжались. — А я, значит… просто тут. В ожидании твоего «когда хочу»? — голос дрожал. Не от гнева. От боли. Минхо посмотрел на него. Вздохнул. — Я не имел в виду так. Просто… я не умею это. Отношения. Все эти «сообщи заранее», «не исчезай», «скажи, что ты чувствуешь». — А я умею? — вдруг поднял голос Джисон. — Ты думаешь, мне легко вообще чувствовать что-то, кроме боли? Я годами не понимал, как не исчезать самому. Но я стараюсь. Для тебя. А ты… Он запнулся. Минхо медленно встал. Подошёл ближе. Смотрел сверху вниз. Лицо — серьёзное. — Джисон, я не святой. Не жди от меня нежности каждый день. Я могу быть тёплым. Но я не стану искусственно мягким, чтобы ты не плакал. — Я не прошу быть мягким, — прошептал Джисон. — Я просто прошу быть честным. Не исчезать. Не морочить. И вот тут — Минхо впервые отвёл взгляд. Он замолчал. А Джисон сделал шаг назад. — Всё нормально, Минхо. — Я понял. — Ты просто не хочешь чувствовать. А я… я уже начал. Он сел обратно за стол. Больше не смотрел. И Минхо остался стоять. Молча. С комом в горле, которого не ожидал. Джисон не писал ему три дня. И Минхо тоже молчал. Словно оба решили: если мы важны — кто-то первым заговорит. Но гордость — ядовитая штука. Особенно, когда под ней — обида и страх быть оттолкнутым. Джисон не спал полночи. Перечитывал старые сообщения. «Ты слишком много думаешь — а я слишком мало» «Я просто буду собой» А он, Джисон, хотел, чтобы этот "собой" был добрее. И всё равно — тянуло к нему, как к боли. Как к жизни. На четвёртый день — он вышел после школы и просто пошёл. Ноги сами несли. Минхо открыл не сразу. Он был в капюшоне, с растрёпанными волосами и тенью под глазами. — Привет, — сказал Джисон, выдохнув. — Привет, — отозвался Минхо. — Ты пришёл. — Я не знаю, зачем. — А я знаю. — Правда? — Ты скучал. — …Да. Пауза. Ветер гулял по лестничной площадке. Минхо сделал шаг назад, открыл дверь шире. — Заходи. Я сварю тебе чай, который ты не будешь пить. — А ты будешь молчать, потому что не умеешь говорить о чувствах, — добавил Джисон. Минхо слабо улыбнулся. — Справедливо. Он пошёл на кухню, а Джисон остался в коридоре — стоял в кроссовках, будто не верил, что зашёл. Потом медленно прошёл за ним, сел за стол. — Я тогда… сказал слишком резко, — вымолвил Минхо, наливая воду в чайник. — Но я не умею всё это. Я просто… — Ты не обязан быть идеальным. Я не за этим пришёл, — перебил Джисон. — Я пришёл потому что... без тебя всё глуше. И мне всё равно, какой ты. Главное — чтобы был. Минхо повернулся. И впервые за долгое время — подошёл сам. Обнял. Молча. Плотно. И в этом объятии было то, что не умели сказать ни один из них. Что-то вроде: Я здесь. Пока ты рядом. У Минхо было уютно. Тепло, слишком тепло. Настольная лампа светила мягко, по комнате разливался запах кофе и апельсинового мыла. На фоне тихо играла баллада. Джисон не знал названия — он просто слушал, как звучат ноты, будто рассыпаются. Они лежали рядом. Смеялись над чем-то. Минхо нарочно говорил глупости, чтобы услышать этот короткий, срывающийся смех Джисона. Такой живой. — Ты стал чаще смеяться, — сказал Минхо, глядя на него. — Потому что ты рядом, — прошептал Джисон. Он не думал, прежде чем сказать. Не анализировал. Просто… сказал. Минхо замолчал. А потом резко потянулся вперёд, прижал ладонью к щеке Джисона. — Скажи это ещё раз. Джисон выдохнул. В горле стоял ком. Он смотрел на Минхо — в этих глазах было что-то впервые понятное. Прозрачное. — Я с тобой… живой. — Не страшно? — тихо. — Страшно постоянно. Но без тебя — страшнее. И тогда Минхо поцеловал его. Не робко. Не мягко. С жадностью, как будто долго ждал разрешения. Джисон дрогнул, но не отстранился. Он сам потянулся ближе. Запустил пальцы в волосы. Открыл губы. Мир исчез. Минхо чуть навалился телом. Его рука скользнула под футболку. Джисон вздрогнул. Тепло. Давление. Приятно. Опасно. Но в следующий миг — резко отстранился. — Стой. Погоди… Голос сорвался. — Я не могу. Ещё нет. Тишина. Минхо замер. Взгляд — тяжёлый, сбитый. — Почему? Ты же… ты был со мной. Целый. — Я и сейчас с тобой. Просто… это слишком. Я… не готов. Не сегодня. Минхо сел. Провёл рукой по волосам. — Окей. Но это «Окей» было не спокойным. Оно было острым, сухим. — Прости, — прошептал Джисон. — Не извиняйся. Это не твоя вина, — Минхо встал, пошёл к окну. — Просто… я не всегда умею тормозить. А с тобой — хочу больше, чем должен. — Тогда не уходи сейчас, — тихо. — Я и не ухожу. Просто мне надо пару минут. Чтобы не сказать что-то, о чём пожалею. И он замолчал. А Джисон остался лежать на кровати. Вроде целый. Но будто снова треснул где-то внутри. Солнце светило в окно. Лениво. Тепло. Почти весенне. На полу валялись учебники, остывший чай и один потерянный носок. Джисон лежал, уткнувшись в грудь Минхо, слушал, как тот дышит — размеренно, как будто ничего в этом мире не тревожит. — Минхо… — шепнул он, не поднимая головы. — М? — Я хочу. — Что? — полуулыбка. — Я готов. Если ты всё ещё… Минхо поднял брови. Его глаза стали серьёзнее. — Ты уверен? — Я... да. — Хорошо. Только не делай это ради меня, понял? — Я делаю это с тобой. Это случилось почти нежно. Не как в фильмах. Без музыки. Без драматичных фраз. Минхо был ласковым. Бережным. Тихим. И всё же — что-то в нём было чужое. Как будто он слишком старался не быть собой. Или, наоборот, слишком точно знал, как себя вести. Джисон чувствовал это. Но не хотел замечать. Он прижимался, цеплялся, дышал, будто боялся проснуться. После — тишина. Они лежали рядом. Минхо отвернулся к стене. — Всё нормально? — прошептал Джисон. — Угу. — Ты... жалеешь? — Нет, — слишком быстро. — Просто устал. — Ага… Он смотрел в потолок. Ждал прикосновения. Слова. Поцелуя. Ничего. Только чужая спина в полумраке. На следующее утро Минхо поцеловал его в висок. Поставил чашку кофе. Улыбнулся — не той улыбкой. Привычной. Маской. — Увидимся в школе, ладно? И ушёл. Джисон остался сидеть на кровати. Голый. С ощущением, что отдал не только тело — а всего себя. И в ответ получил... тишину. Он провёл рукой по простыне. Закрыл глаза. И в этом солнечном утре ему вдруг стало холодно. Минхо снова был прежним. Снова носил для него завтрак, гладил по затылку, называл «глупышом» с мягкой усмешкой. Снова держал за руку на улице, будто не боялся, что кто-то увидит. Снова смотрел, будто видел только его. И Джисон начинал дышать. Понемногу. С осторожной верой — может, всё не зря. Они сидели в столовой — рядом. Смеялись над чем-то, переглядывались, едва касались коленями под столом. Всё было… правильно. Почти счастливо. — Ты позже ко мне? — тихо спросил Джисон. — Конечно. Фильм и объятия — твой рецепт от всего, — усмехнулся Минхо. На следующий день у Джисона в расписании появился новый ученик — переводник. Имя: Юн Соха. Тихий, вежливый. Но с глазами, в которых было что-то знакомое Джисону — боль, спрятанная за улыбкой. Они начали общаться. Сначала формально. Потом чуть ближе. Джисон не искал дружбы — она сама нашла его. — Это кто? — спросил Минхо в коридоре, когда увидел, как Джисон улыбается Сохе. — Новенький. Соха. — Ты слишком мило на него смотришь. — Ты ревнуешь? Минхо фыркнул. — С чего бы? Просто интересно. — Ага. Но в глазах Минхо было что-то не то. Что-то... колкое. На перемене он не пришёл, хотя обещал. На сообщение ответил односложным: «Забыл. Потом.» На следующий день Минхо появился внезапно — сел рядом с Джисоном, обнял за плечи так, чтобы это было видно. Соха смотрел с лёгкой улыбкой, но ничего не сказал. — Как дела? — спросил Джисон, но Минхо лишь пожал плечами. — Норм. Я же рядом, да? И вдруг это «я рядом» звучало уже не как поддержка. А как… проверка. Как требование. И Джисон снова почувствовал — земля под ногами будто начинает сдвигаться. День начался спокойно. Слишком спокойно. Соха снова сидел рядом с Джисоном на перемене. Они делились наушниками, смеялись над какой-то тупой песней, которую тот пытался перевести — с ошибками, с акцентом. Джисон почти плакал от смеха. И в этот момент он не заметил, что у стены стоял Минхо. Смотрел. Его взгляд был чёрной дырой. Без света. Всё произошло слишком быстро. Стук шкафчика. Крик. Звук разбитого телефона. Минхо вцепился в Соху, толкнул, как будто хотел разорвать. — Ты к нему зачем лезешь, мразь?! — рыкнул он, схватив того за ворот. — Минхо, ты с ума сошёл?! — закричал Джисон, подбегая, пытаясь оттащить его. — Остановись! Соха не дрался в ответ. Он только защищался, сжав челюсть. — Он мой! — Минхо взвыл. — Ты, блдь, слышал?! Мой!* — Отпусти его! — Джисон встал между ними, дрожащими руками упираясь в грудь Минхо. — Что ты творишь?.. — Ты серьёзно? — Минхо смотрел на него так, как будто не узнавал. — Ты за него заступаешься? — Потому что ты не в себе! Он ничего тебе не сделал! Пауза. Звенящая. Опасная. И тогда Минхо шагнул ближе. Слишком близко. Его голос был уже не криком — он прошипел, ядовито, словно плевал ядом: — Ты ломался, чтобы переспать со мной. А теперь заступаешься за новенького. Он тебя уже хорошо трахает, да? Мир затих. Джисон застыл. Он не шелохнулся. Даже не моргнул. Соха что-то сказал, но Джисон не слышал. Все звуки пропали. Он стоял, словно с него сдёрнули кожу. Голый. Открытый. Раненый. Минхо не пытался извиниться. Просто отвернулся. Словно сам испугался того, что вырвалось. — Никто… — голос Джисона сорвался, — …никто не имеет права говорить со мной так. И он ушёл. Не обернувшись. Комната была тише, чем обычно. Джисон сидел на полу, спиной к кровати, колени прижаты к груди. Руки — в рукавах худи. Сжаты в кулаки. Словно от этого боль исчезнет. Он пытался не дышать. Каждый вдох был предательством. Каждая мысль — раной. Слова Минхо резали по памяти, как по живому: "Он тебя уже хорошо трахает, да?" Он слышал их снова и снова. Внутри черепа, как эхо в пустом доме. Бритва лежала в ящике стола. Не как вызов — как спасение. Она всегда была там. Просто. На всякий случай. И вот — снова. Джисон дрожащими пальцами прижал металл к коже, тонко, почти неслышно. Капля. Вторая. Третья — горячее. Он не плакал. Слёзы закончились ещё тогда, в коридоре. Теперь — только пустота. Прошёл час. Может, два. Он не считал. Когда в дверь постучали — не громко, один раз — он вздрогнул. — Джи… — голос, знакомый до мурашек. — Пожалуйста, открой. Молчание. — Я… Я не должен был. Знаю. Я взбесился. Я… я не знал, что сказать. Это не оправдание. Но… прости. Пожалуйста. Прости. Он сел у двери, обняв себя за плечи. Слушал, как Минхо с другой стороны выдыхает. Словно не знает, как быть. — Я не хочу тебя терять. Ты — единственный, кто… кто вообще держит меня в этом мире. Я клянусь. Так больше не будет. Правда. Спустя минуту дверь открылась. Джисон стоял бледный, с пустым взглядом. На запястье — свежая повязка. Минхо, увидев это, побледнел. — Ты… Ты опять… — его голос сломался. Джисон не ответил. Только качнул головой. Не «нет». И не «да». Словно не важно. Минхо сделал шаг вперёд, взял его за руку, осторожно. — Прости. Прости, Джи. Я — идиот. Я люблю тебя, правда. И на миг это снова звучало как спасение. Снова было тепло. Руки, прижимающие к себе. Щека у шеи. Шёпот. "Ты — всё, что у меня есть." И Джисон почти позволил себе поверить. Почти. Но где-то в глубине уже знал: это временно. Он уже был здесь. Он уже слышал «клянусь». Он уже падал. И падал. И падал. Они сидели на крыше школы — там, где всегда было тише. Минхо кидал в Джисона взгляды украдкой, будто проверяя, всё ли в порядке. А Джисон улыбался. Осторожно. Как будто пытался угадать, настоящая ли эта теплота — или опять просто мираж. — Ты стал другим, — выдохнул он, склонив голову. — В смысле? — Минхо усмехнулся, бросая в него камешек. — Ближе. Минхо кивнул. Улыбнулся как-то мягко. А потом потянулся, чуть коснувшись его пальцев. — Я просто понял, что ты мне не чужой. Вот и всё. И это "всё" будто бы должно было согреть. Но где-то под рёбрами Джисон уже чувствовал тревогу. Позже, когда они спускались в коридор, Минхо резко свернул к спортзалу. — Щас, я на пару минут к пацанам, ладно? Джисон кивнул. Остался ждать за углом. Там, внутри, почти сразу раздался смех. Громкий, искренний. Кто-то хлопнул кого-то по плечу, кто-то уронил бутылку. И смех Минхо — узнаваемый, слегка хриплый. Тот, которым он смеялся только в компании. Джисон вздрогнул. Он не понимал, почему это кольнуло. Но кольнуло. Он прислушался, но слов не было слышно — только общий шум, хохот, гудение голосов. Он не знал, почему внезапно стало не по себе. Словно что-то было в этом смехе… неправильное. Словно смеялись не просто так. Словно он опять был не в комнате, но всё равно в центре разговора. Когда Минхо вернулся, лицо его было обычным. Смешливым. Лёгким. — Извини, — сказал он. — Друзья как всегда несут всякую фигню. Шутим просто. — Про что? — Джисон спросил тихо, почти на автомате. Минхо пожал плечами. — Да ни про что. Просто ржём как идиоты. Знаешь, как бывает. Джисон кивнул. И больше не спросил. Потому что боялся услышать ответ. Но в его улыбке с того момента появилось что-то чужое. Небольшая трещинка. Как на стекле — еле заметная, но со временем она тронет всё. Они были у Минхо. Свет выключен, только настольная лампа. Тепло. Липко. Будто всё настоящее. Минхо был внимателен. Пальцы касались Джисона, как будто боялись ранить. Он целовал его в плечо, в шею, в висок. Шептал: — Ты особенный. Ты мой. Только мой. Джисон дрожал. Не от страха — от того, что впервые позволил кому-то войти в него не только телом, но глубже. Он был весь открыт, весь — доверие, всё — любовь. Минхо двигался внутри него, крепко держал за бёдра. В какой-то момент он потянулся к тумбочке и взял телефон. — Что ты делаешь?.. — прошептал Джисон, запыхавшись. — Тсс… Щелчок. — Ты красивый. Я просто хочу оставить это… для себя. Щелчок. — Чтобы помнить. Чтобы… любоваться. Джисон повернул голову. В его глазах — наивность, боль, смущение. — Ты же никому?.. — Да ты что. Никому, Джи. Только мне. — Ладно… — выдох. — Только… пожалуйста, не показывай. — Никогда, — поцеловал его в щёку. — Обещаю. Следующим утром всё было как обычно. Пока он не вошёл в школу. Вначале — взгляды. Скользящие, цепкие. Потом — смешки. Потом — тишина. Но она была хуже грома. Он проходил мимо стенда с объявлениями… И остановился. На нём — фото. Он. Раздвинутые бёдра. Спина выгнута. Глаза закрыты, губы приоткрыты. На нём. На нём сидит Минхо. Его лицо не видно, но по тени, по руке — всё ясно. Под фото: «Кто бы знал, что у тихонь такие красивые задницы?» Джисон не дышал. Мир качнулся. И вдруг — резкий смех за спиной. Он обернулся. Минхо. Его друзья. Хохочут. Один из них показывает пальцем. Минхо не смеётся громко, но улыбается. Глядит прямо в глаза. И в этот момент внутри Джисона что-то оборвалось. Глухо. Без звука. Без крови. Просто исчезло. Он развернулся и ушёл. Не сказал ни слова. Он уже не кричал. Потому что боль, которую не выразить словами, становится тишиной. Сначала подумали, что он просто снова замкнулся. Просто не пришёл в школу. Просто отключил телефон. Никто не сразу заметил. Его место за партой оставалось пустым, но учитель думал — болеет. Одноклассники — "да пофиг". Даже Минхо… Минхо не сразу понял, как глубоко зашло. Он ждал сообщения. Хотя бы одного. Но их не было. Прошла неделя. Тишина стала тревожной. — Ты не знаешь, где Хан? — спросила одноклассница у Минхо в коридоре. Он пожал плечами. — Откуда мне знать? И тут… что-то кольнуло. Поздно. Но кольнуло. Он пошёл к нему. Дом — тот же. Дверь — закрыта. Стук. Тишина. Потом — мать Джисона. С пустыми глазами. — Ты... Минхо? Он кивнул. — Он... оставил тебя последним в телефоне. Больше ни с кем не говорил. Пауза. Долгая. — Его нашли вчера. Он не кричал. Он просто сел на крыльцо. И закрыл лицо руками. На похоронах было тихо. Слишком тихо. Церковь, белые лилии. И фото — то, где он ещё жив. Смеётся. Такой… живой. Минхо смотрел на него. И впервые за долгое время чувствовал что-то настоящее. Только теперь. Только когда поздно. — Ты ведь знал, — сказал кто-то. — Ты знал, как он страдает. Минхо не ответил. А спустя несколько дней на стенде с объявлениями появилась ещё одна фотография. Джисон. Только теперь — детская. Маленький, в смешной панаме. И надпись: «Прости, что не спас» Но Хан уже не читал. Он ушёл в тишину, где его больше не дразнят, не трогают, не предают. И там, наверное, ему легче. От лица минхо Если бы ты был здесь — я бы не смог это сказать. Я бы снова отшутился. Или ушёл. Или сделал больно, лишь бы не раскрыться. Но тебя нет. И теперь говорить легко. Теперь поздно. Я не знал, что сломал тебя. Точнее… знал. Просто притворялся, что не знаю. Ты был слишком добрый, слишком настоящий. А я — трус. Я любил тебя, Хан. Да, любил. Но по-своему. Как умеют только испуганные и гнилые изнутри. Мне нравилось, что ты рядом. Что ты смотришь только на меня. Мне было приятно держать тебя, слышать твои вдохи, видеть, как дрожат руки. Я хотел тебя. Но я не заслуживал тебя. Я показал тем фото, потому что думал, что это ничего не значит. Что ты простишь. Что ты всё стерпишь — как всегда. А ты просто ушёл. Слишком тихо. Теперь каждый раз, когда я прохожу мимо твоей парты — сердце падает в живот. Там всегда светло. И всегда пусто. Я больше не смеюсь. И никто со мной не смеётся. Мне снятся твои глаза. Когда ты лежал подо мной и говорил: «Только не предавай». А я предал. И знаешь что? Ты был моим единственным другом. Моей единственной любовью. И, может быть, моим последним шансом стать лучше. Ты ушёл. А я остался — жить в аду, который сам построил. Прости, Джи. Если там, где ты — можно прощать. Через три года Он приходит сюда каждый год. В один и тот же день. Тот самый парк. Скамейка у озера, где они однажды сидели вдвоём. Хан тогда смеялся — впервые за долгое время — и Минхо смотрел на него, не зная, что это будет последний смех, которым он поделится по-настоящему. Теперь здесь тихо. Люди проходят мимо. А он сидит, как тогда. На том же месте. Один. Минхо повзрослел. Вырос. Но внутри — по-прежнему мальчишка, который однажды не удержал самого дорогого. Он достаёт из кармана фотографию — ту, где они вдвоём, на школьной площадке. Джисон в солнцезащитных очках, смешно улыбается, язык наполовину высунут, как всегда. Минхо в тот момент точно знал, что счастлив. Просто не понимал, что счастье — вещь хрупкая. Он не плачет. Слёзы давно высохли. Всё, что осталось — тишина внутри. И голос в памяти, очень слабый, но всё ещё живой: «Если ты уйдёшь первым — я не смогу без тебя». — Я всё ещё здесь, Джи… Шепчет. Смотрит на воду. — Всё ещё жду, что ты повернёшься и назовёшь меня мудаком. Скажешь, что простил. И снова будешь рядом. Но вместо ответа — только лёгкий ветер. Он тронул листву над скамейкой и донёс до Минхо еле уловимый запах — тот, что напоминал Хана. Минхо закрыл глаза. Всё равно — скамейка осталась. И каждый год — он будет здесь. Вдруг где-то там, где звёзды отражаются в воде, Джисон всё ещё слышит.