Запретный допрос

Часть 1: Ловушка Шум дождя был будто выстрелами в пустоте. Он эхом разносился по бетонным стенам старого завода, превращая здание в гробницу из стали, бетона и теней. Здание давно выведено из эксплуатации, но именно здесь, в этом гниющем сердце промышленного района, проходила финальная миссия, за которой Хенджин охотился месяцами. Он знал, кто скрывается за псевдонимами и фальшивыми именами. Знал, кто стоит за подкупленными чиновниками, трупами с прострелами между глаз и бесследно исчезающими свидетелями. Чонгук. Чон Джонгук. Символ страха. Слухи говорили, что он — не человек, а сама смерть в черной коже и с татуировками, покрывающими его тело как грехи. Хенджин, несмотря на предупреждения коллег, пошёл один. Он не доверял никому. Слишком много утечек, слишком много провалов. Он хотел справедливости — или мести. Возможно, сам уже не понимал разницы. Он вошёл в здание в 01:16. Тишина. Свет фонаря резал темноту, как лезвие. Шаг. Скрип металла. Ещё шаг. И… темнота. Очнулся он на холодном полу. Руки были подняты вверх — наручники намертво сцепили запястья с толстой трубой над головой. Фонарь где-то валялся, но света от него не было. Только тусклая лампа горела над дверью, будто высмеивала его положение. Он дёрнулся — без толку. Наручники впивались в кожу. — Блядь, — выдохнул он и огляделся. И тут он услышал шаги. Мерные, тяжелые, уверенные. — Не так я тебя представлял, офицер, — раздался насмешливый, насыщенный голос из темноты. Из тени вышел он. Высокий, как ночь. Чёрные волосы, слегка растрёпанные. Губы искривлены в полуулыбке, глаза блестели от удовольствия. Кожаная куртка, расстёгнутая, подчёркивала рельефный торс под ней. Он излучал опасность. Он был не просто преступником — он был хищником. — Чонгук, — выдавил Хенджин сквозь зубы. — Удивлён? Я знал, что ты придёшь. Один. Упрямый, гордый… такой вкусный. Чонгук медленно подошёл, остановился всего в нескольких сантиметрах от него. — Ты следил за мной, копался в моём дерьме. Читал мои письма. Смотрел мои видео. Наверное, даже возбуждался, когда видел, как я убиваю. Хенджин скривился. — Я искал справедливость. — Хочешь сказать, ты герой? — Чонгук наклонился ближе, его голос стал почти шёпотом. — Я покажу тебе, какой ты на самом деле. Он провёл пальцами по груди Хенджина, через мокрую от дождя рубашку. — Вся твоя ярость — от страха. Я вижу тебя насквозь. Ты хочешь, чтобы я тебя сломал. — Пошёл на хер, — процедил Хенджин, но дыхание у него уже сбилось. — Поздно, милый, — сказал Чонгук и щёлкнул пальцами. За его спиной зажглись ещё лампы — слабый, но ровный свет заполнил комнату. Всё вокруг выглядело… подготовленно. Камеры. Стол с кожаными ремнями. Инструменты, от которых кровь стынет в жилах. Это не была обычная ловушка. Это была сцена. Чонгук подошёл ближе, его рука легла на шею Хенджина, слегка сжав. — Скажи мне, офицер. Кто теперь под контролем? Он наклонился к уху, дыша горячим воздухом прямо в него. — Я собираюсь сделать с тобой то, что делают с предателями. Но с особым вкусом. Ты заслужил это. Ты просился на это. Хенджин молчал. Всё внутри него боролось — страх, возбуждение, стыд, ярость. Он не знал, чего боится больше — пытки или того, что часть его действительно хочет сдаться. Хотя бы на одну ночь. Чонгук вдруг отступил, неторопливо снял куртку, бросив её на стол. Затем начал расстёгивать пуговицы на чёрной рубашке. Один за другим. Спокойно. Нарочно медленно. — Ты выглядишь, будто всё ещё надеешься на спасение. Хочешь, я дам тебе шанс? Он подошёл снова, обнял Хенджина за талию, прижимая его к себе. — Ты должен просто попросить меня об этом. Скажи, что ты — мой. Тогда я буду мягким. Вначале. Молчание. Дыхание Хенджина участилось. Он чувствовал, как его тело предаёт его. Адреналин сливался с чем-то другим. Нечто глубоко интимным. Грязным. Запретным. Чонгук улыбнулся. — Молчишь? Превосходно. Я сам выбью из тебя признание. Не словами. Делом. Он шагнул назад, взял со стола кожаный хлыст. — Сейчас начнётся настоящий допрос, офицер. И первый удар был не по телу — он был по разуму. Потому что именно здесь, в этом подвале, в этой ловушке, начнётся игра, из которой никто не выйдет прежним.