Моё

      В доме тихо. От яркого света болят глаза. Охота вывалиться прямо в коридор, пробежаться по чистенькому полу, построить рожицы в его отражающую гладь, подрисовать усы портретам на стенах и разбудить звонками в дверь всех жильцов. Но больше на эту шутку никто не ведётся. Никому нет дела, кто пришёл в гости, всем плевать, что происходит снаружи. Скучные. Бе-бе-бе.       Поднимаю взгляд на потолок. Может, всё-таки там где-то есть тайный люк? Потолок смотрит в ответ. Блестит, коверкает мне лицо. Издевается. Высовываю язык, тычу средним пальцем вверх — лифт повторяет за мной, и выглядит это обидно.       Ну и скукотища. Серьёзно, тут что, вообще ни одной живой души? А где все эти муравьишки в чёрных костюмах, несущиеся с утра пораньше хлестать кофе и сканировать зад на принтере? Где провонявшие грейпфрутом и бананом полурослики с рюкзачками? Куда делась вечно гадящая в углу псина?!       Никого нет. В доме тихо.       Тыкаться во все кнопки подряд надоело. Эта отправляет лифт туда-сюда, эта запускает турбулентность, вон та подрубает музон восьмидесятых, а рычаг наливает всем присутствующим напитки и выкатывает диско-шар. Танцевать и орать в маленькой железной коробке одному не то чтобы неинтересно — просто унизительно. Да где все, мать вашу?! Одним махом скидываю на пол вещи со стола, жму на всё одновременно. Яркие точечки панели переливаются, свет моргает, да начнётся вечеринка! Вечеринка на одного! Неважно, что сорвётся трос, плевать на шум и порядок!       Внезапно лифт останавливается. Двери широко распахиваются, и появляется она. Удивлённо смотрит, оглядывает. Видимо, видит меня впервые. Хорошо.       В нос тут же ударяет запах. Что-то сладкое. Кислое. Солёное. Тёплое, пульсирующее. Мягкое и гладкое, как кожа, как живой орган в груди, как растрёпанные волосы, оголённые коленки, глупенький возраст. Запах девочки. Приятный запах.       Она опьяняет. Какая очаровательная дурочка. – Проедемся?       Не могу не схватиться за неё. Она сбита с толку, так мило подкашивается. Одного прикосновения к этому нежному созданию не хватит. Даже если я вцеплюсь в её волосы, даже если порву платье, сломаю её собственными зубами, заберусь ей под кожу... Нельзя. Рано. — Руки убери!       Нежный аромат становится терпким, металлическим. Она ударила меня в нос? Ай-ай-ай. Больно...       Спать не больно. Спать крепким, будто тебя подкараулили вечером за углом собственного дома и вырубили снотворным, сном. Её никто не найдёт. Грудь опускается вверх-вниз, вверх-вниз. Она дышит.       А мне дышать тяжело. Сердце бешено бьётся о рёбра, в ушах звенит. В руках — скальпель и спиртовая салфетка. Впереди — радость. Нервозно втягиваю живот и закусываю губу.       Нож благодарно вздыхает, погружаясь глубже. Он раздвигает ткани, выворачивает нежную плоть наизнанку. Я задыхаюсь от восторга, дрожу, не могу не хихикать. Какая же она милая! Наклоняюсь к ней, заглядываю в глаза, ощущая густой воздух между нами. Её сердце трепещет у меня в руке, горячее и живое. Глажу его пальцами. Они мокрые — измазанные красным снаружи и потные под перчаткой. Это всё она виновата. Это из-за неё я такой.       Щипцы сжимают жировую ткань, отделяя слой за слоем. Сухожилия волнуются под пальцами. Меня трясёт. Маска сползает с лица, влажного от испарины и капающей слюны. Надрез, глубже и грубее, и непроизвольный стон вырывается из груди. Твою мать...       Руками вцепляюсь в лодыжки. Не в свои скучные и пресные — в её. Такие мягкие, юные, завораживающие. Они дрожат. Кажется, кому-то снится плохой сон. — Сейчас как комарик укусит, — мягко бормочу ей.       Хруст. Ещё и ещё. Косточки крошатся, поддаются давлению. Теперь никуда не убежит, на таких-то ножках.       Её кожа бледнеет, а вскоре по ней вовсе расплывается землистый, нездоровый оттенок. Я любовно беру её локоть, разглядывая ранку — то ли порезалась, то ли обожглась. Непорядок. Нужно вылечить. Приятная, веселящая дрожь пробегает по всему телу, когда я ввожу иглу в её мягкие ткани. Стежок за стежком, не могу остановиться... Игла ныряет под кожу, а я завязываю узелки на её рёбрах, как ленты на подарке. Моё. Моё. Моё.       Больше не могу. Сколько часов уже прошло? Тело не слушается, оно устало трепетать от горячего давления внутри, от кропотливой сосредоточенности. Опускаю её, прекрасную и жалкую, в воду. Ванна её убаюкает. Залижет издержки хирургической магии.       Она убогая. Милая, беспомощная, беззащитная, даже встать без меня не сможет. Надену на неё ошейник, прицеплю к кровати и заставлю думать только обо мне. Лишь бы чувствовать её невинный, глупый запах.       Из последних сил поднимаю её из воды за волосы и прижимаю к себе. Зарываюсь носом в её локоны, делаю вдох...       Она больше не пахнет.       Какая мерзость.