сухоцвет

У него лицо Юджи. Мимика, волосы, цвет глаз и прическа. Он жмется лицом к ладони Мегуми, как делал это с тринадцати лет. Даже набившее оскомину «псина» его не пугает. У него кожа Юджи. Мягкая, поцелованная солнцем, с веснушками на груди и щеках. Мегуми ловит его в объятья, вдыхает аромат сладкого лета, что оседает на вещах и теле. Но он… холодный. Итадори — горячий будто печка, иногда когда он жался со спины, удерживая в плену рук, Фушигуро ныл, мол, тепло, съебись. Он жаркий, топит своим теплом. Он живой, с бьющимся сердцем. Он… Он ушел в горы после похорон деда. — Я проветрюсь, — пальцы сжимали ручку велосипеда. У него были ободранные колени, желтая толстовка и солнце спрятанное по карманам шорт. — Вернусь вечером. Закажем свинину? Тот, кто сейчас лежит под Мегуми не Юджи. Он вернулся, натянув на себя кожу Итадори. Он вернулся спустя две недели. Он вернулся, раскинув руки для объятий. — Мегуми? Голос все тот же. А кожа холодная-холодная. Фушигуро касается его, изучает, гладит кончиками пальцев щеки, нос, губы и подбородок. Изучает незнакомца, что позволил забраться на него сверху. Изучает незнакомца, что смотрит на него с тем же вожделением, что и Юджи. Кто ты? Ты не Юджи. Почему тогда… Ладонь опускается на мощную шею. Кадык прыгает под прикосновением. Он дышит в том же темпе, что и Юджи, дурачится так же, а целуется по-другому. — Кто ты? — пальцы сжимаются, перекрывая кислород. — Куда делся Юджи? Незнакомец ведет бедрами, чуть склоняет голову на бок и смотрит игриво-насмешливо. Сдаюсь. Попался. Мне не жаль. Он не говорит это вслух, но он об этом молча кричит. — Плохо старался, да? — его голос грубее, а под ладонями Мегуми, на чужой коже расцветают метки. Чёрные узоры, кольца обручей, геометрия змей таинственных символов. И вторая пара глаз, что смотрит лукаво прямо из-под первой. — Думал, что ты поверил, Мегуми, — его руки гладят напряженные ляжки и касаются коленей. Темнота крадёт ноты опасности, но это не мешает их чувствовать. — Не понравилось, как я целуюсь? Пальцы сжимаются на шее сильнее, а страх скребет когтями низ живота, пока не-Юджи разливается глубоким порочным смехом под ним. // У собак такая мягкая шерсть. Он пропускает пальцы сквозь, щупает и гладит. Тискает Шики, затаскивая ее к себе на колени. Та доверчиво лижет лицо мокрым чуть шершавым языком. Животным он нравится. Теплые бока, мощные тела, доверие в глазах. Он прячет лицо в белом подшерстке и вдыхает легкий аромат псинки, что не мыли нормально пару недель. — Чтобы ты знал, — он морщится, когда Блэки чуть прикусывает штанину его джинс. — Я не убивал Юджи. Но нашел его переломанного в канаве, между папоротником и корягой о которую зацепилось колесо велосипеда. Пацан смотрел бессмысленным взглядом сквозь толщу веток, на проливной дождь. Его сердце умирало, а душа прощалась с этим миром. Он просто забрался под кожу человека раньше, чем он успел окончательно раствориться в вечности. Восстанавливать тела, кажется жуткой морокой. Зато… он вспоминает, каково это чувствовать. Легкий ветер, шелест листвы, песок под ногами. Прикосновения, теплые ладони, ощущение одежды на теле. Вкус еды, острый перец, ваниль мороженого, мясо, что почти не прожарилось. Мегуми кивает. Он держится на почтительном расстоянии. Сказал, что уйдет, как только найдет новую квартиру. Поиски затягиваются. Он же… не видит проблемы, только ощущает страх. Липкий, кислый, тревогой течет по венам. Хотя Фушигуро не меняется в лице. Его снова хочется коснуться, как неделей ранее. Осторожно потеребить пряди, растрепать гнездо темных волос, прижаться носом к шее и облизать с ног до головы, как это делают собаки. /вопрос на повестке дня, почему его еще не убили, открыт. хотя он подозревает, что это потому что Мегуми надеется, что где-то в глубине него все еще есть Юджи Итадори/ — Конечно, — Мегуми соскальзывает с высокого барного стула и идет разбираться с готовкой еды. Он нарезает мелко морковь и лук, отправляя их в глубокую сковороду. Возится с чисткой картошки и не выпускает его из поля зрения. Он же… — Юджи не вернется. Бегущие по коже мурашки, аромат страха. Он подкрадывается со спины, пряча гибкое тело в кольце рук. Ему нравятся прикосновения. Нравится ловить пульс губами, нравится греться о людей. Тактильность Итадори ни у кого не вызывала вопросов. Вот и сейчас не вызывает. Фушигуро каменеет на манер статуи Будды, что он видел когда-то в горах. — Отойди, — лед из морозилки, голос — сухоцветы на чужой могиле. — Ты не… -… он, — легко заканчивает рот. — Но могу стать заменой. Я дышу так же, ем то же, что и он, я говорю так же и мне нравишься ты ровно так… Нож в чужих руках, изворотливая куница в его объятьях. Холод у самой сонной артерии. Чинить это тело будет сложно. Отрубленная голова звучит, как проблема. — Не подходи ко мне, — Фушигуро… зарежет его? Он склоняет голову, поддаваясь ближе. Что за странная любовь к его шее? Лезвие надрезает кожу, не критично, но если постараться тут все зальет фонтаном. Будет как в том ужастике, который нравится Юджи. — Убьешь единственное напоминание о человеке, которого любил, Мегуми Фушигуро? Зеленые глаза наполняются слезами. // Нож падает в вечность и с шумом оседает на кафеле. Мегуми чувствует себя загнанным в ловушку. Будто все еще цепляется за тело перед ним, цепляется за то, что Юджи можно вернуть, ведь этот, второй, может просто напросто врать. У него лицо Юджи и натянутое поверх сущности тело, как кукла из маппет шоу. Фушигуро дышит и думает, что, если что, Итадори на лопатки он укладывал, значит и с дрянью в его теле сможет справиться. Ведь так? Больше нет татуировок покрывающих шею, руки, лицо и ноги. Он разговаривает с ним так же, как Юджи, вернее… старается. Сейчас старается. — Тебе страшно, — констатирует не-Юджи. Дрянь склоняет голову на бок будто непонятливая птичка. — Почему, пацан? Он старше. Может на целую вечность. Может, его веселит, развлекает прыгать из тела в тело. Надоест сидеть в Итадори, его глупый влюбленный парень пока что под боком, можно стать пассажиром в другом теле. Так удобно. — Что-то похитило тело мо… Итадори и вернулось с гор, — вентилятор негромко шелестит лопастями на последней стадии принятия собственного отхода в мир иной. — И притворялось им все это время. Не находишь, что это может напугать? Как с ребенком. Или тем, что никогда на знало нормы человеческих отношений. Мегуми смотрит в лицо напротив, чужие руки продолжают бережно поглаживать его по талии, но не забираются под майку. — Я его не похищал, только нашел, — ленивое пожатие плеч. — Он умирал, ветка торчала из его груди, вот здесь. Я только подобрал твоего Юджи и вернулся к жизни. Его тело живет, а я — человек. Это выгодная сделка. Нет. Не с Юджи. Не с Итадори. У них были общие планы на будущее, они должны были вернуться на последний курс колледжа, Итадори бы продолжил работать баристой после пар, а Мегуми был лаборантом на кафедре. У них было будущее. Глаза печет, а к горлу подступает ком. — Ты не человек, — выходит хрипло и зло, Фушигуро сжимает кулаки до боли и собирается ударить нечто перед собой. — Ты просто… — Вор, — любезно подсказывает создание, со знакомой змеиной полуулыбкой. — Но у меня есть тело и жизнь, которую я хочу познать. Если закроешь глаза, я подарю тебе то же самое, что обещал Итадори. Колледж, новая квартира, свидания. Мне только и надо, что прожить эти ощущения, даже если они чужие. Маленькая сделка для нас с тобой, Мегуми Фушигуро? Холод сковывает ноги, а руки он никак не может разжать. Тело Юджи прижимается к нему ближе, пальцы путаются в волосах, а тварь, что глядит на него из Зазеркалья чужих омутов глаз, неожиданно ласково баюкает его в своих ладонях. — Ты нравился ему, и понравился мне. Его память мне все о тебе рассказала… Надо бежать. Надо ударить. Надо бежать. Надо закричать. Но у Мегуми ком в горле. А тело окаменело. — Я не убью тебя. — Только украдешь тело, если оно тебе приглянется, — вырывается рваным вдохом. — С тобой бы я так не поступил. Он не знает, что ему делать. Не знает, как реагировать на прикосновения, не знает, не ездят ли ему по ушам. Он не знает ничего, пока не-Юджи продолжает обнимать его, ласково поглаживая по волосам. — Сукуна, — на грани слышимости гудит незнакомец в теле Итадори. — Сукуна Рёмен. Называй меня так. Мегуми разжимает кулаки и, кажется, впервые в жизни, сдается. // Он закрывает глаза. Кошмары снятся реже, но спать одному все еще странно. Сукуна… не спит, да и подпускать его чересчур близко опасно. Они смещены на территории одной квартиры, Фушигуро дремлет вполуха. Однажды дружелюбному соседу надоест быть таковым и он… Что он? Прирежет Мегуми? Займет его тело? Отголоски на могильной плите: я бы с тобой так не поступил. Потому что он нравился Юджи, а Сукуна, чем бы он ни был, поглотил его воспоминания и, видимо, любовь. Ему нравится изучать этот мир, нравится контактировать с чем-то, что нравилось Юджи. Ощущение гантели в руках, музыка в наушниках, готовка. На кухне что-то кипит, пахнет чем-то сладким. Идет неделя выпечки, Рёмен то ли вознамерился приготовить все, что раньше умел Итадори, то ли же исследует границы вкуса. В нем все еще есть этот эффект зловещей долины. Особенно, когда он разговаривает со старыми общими знакомыми. Когда принимает соболезнования касательно дедушки или же рассказывает, какие курсы выберет по учебе в следующем году. Удивительно. Почему никто этого не видит? Мегуми трет ладонями лицо и выходит из комнаты. На кухне мягкие приглушенные лучи рассеянного света лижут шерсть собак, что спят в лежанке и таинственного незнакомца, что тянется к нему с каждым днем все ближе и ближе. Надо ли этому препятствовать? — Будешь ягодный пирог? Он старается подобрать ключи контакта, выходит топорно. Мегуми подходит к кухонному гарнитуру. Ему хочется пригладить волосы чужака, чтобы они были как у Юджи. Хочется стереть это чуть надменное выражение лица, если бы было возможно, он бы стер скипидаром все что показывает ему Сукуна. Моменты откровенности, но такое отчаянное желание быть живым, почти подкупает. — Только чай, — они сталкиваются руками у плиты, Фушигуро стоит огромных усилий не отдернуть ладонь, будто, он обжегся. Это тело Юджи. И существо внутри него, которое если верить его словам, привязано к глупому соседу, что никак не съедет. — Трудно засыпать без объятий? — это просто вопрос. Сукуна так уточняет нормально ли кормить собак со стола, как это делал Итадори. Спрашивает как лучше одеться по жаре. Он плохо чувствует температуру и боль, кажется, тоже. Он спрашивает об этом как неразумный ребенок, который не знает пласта контекста. Но да. Это вопрос в точку. — Привык, что кто-то теплый всегда рядом, — собакам на кровать нельзя. Это табу. Вот и приходится выживать на одеяле с утяжелением. — Не бери в голову. Чайник закипает, а Мегуми ощущает себя на середине мутного озера в попытке прощупать дно. Он не спит нормально почти два месяца. Это большой срок. Для вечно гудящей от недосыпа головы, тем более. Он возится с чашками, на автомате заваривая сразу две порции чая, протягивая одну пришельцу. Может он и вправду инопланетянин. — Я могу посидеть рядом пока ты не уснешь. Могу рассказать что-нибудь. Пока не уснешь, — он рубит слова и предложение. — Хочешь этого, пацан? Он имитирует, что греет руки о кружку и выискивает что-то в лице Мегуми. А когда Фушигуро открывает рот, раздается стук… в дверь. Да еще в полтретьего ночи. Рёмен стоящий напротив, шумно тянет носом воздух, а потом хрустит шеей. Ровно так же, как делал это Юджи перед стычкой с плохими ребятами. — Иди ложись, — напряжение линии электропередачи. — Я посмотрю кто это. Снова стук. Быстрый. Отчетливый. Три удара, четвертый вдогонку. Так стучала… — Мегуми, — приглушенно зовет его голос сестры. — Мегуми, ты здесь? Цумики находится в коме, последние три года. Это какой-то бред. Чашка в руках ходит ходуном. Холодный пот прошибает до косточки. — Мегуми, открой мне, прошу. Настойчивый стук усиливается, а ручка двери нервно поворачивается. Голос сестры звучит так отчаянно и пугливо. Она… — Иди. В постель, — Сукуна бережно ведет его до двери в спальню. Он выглядит так же уверенно. Как Юджи, что собирался избить Махито до полусмерти. — Я вернусь. — Мегуми! Спальня отрезает его от ситуации, а стук и истеричные крики раздаются с оглушительным звоном колокола по нервной системе. // Он не спрашивает, что это было. Только уточняет на утро: — Почему мы это услышали, а собаки нет? Блэки водит мордой рядом со столом, пока не устраивает грустную вытянутую морду на коленях Фушигуро, провожая каждую ложку с мюсли до желудка, одними глазами. Шики устраивает шуточную борьбу с Сукуной за подушку и тот играется с собакой едва ли в пол силы, которую имеет. В районе четырех утра он вернулся, отпер дверь и лег на край кровати, ткнувшись носом Мегуми в область шеи. На мощных руках были глубокие царапины, а сам пришелец в теле его мертвой любви был усталым: — Мне холодно, — пробормотал он, и могильная сырость звучала в его тоне. — Согрей меня, Мегуми. И не оставалось ничего кроме как подчиниться, развернуться и принять монстра, израненного и уставшего в свои объятья. Уснуть так и не удалось. Сон пропал окончательно, единственная задача чтобы не сойти с ума… Лежать и греть. Сейчас же монстр из его кровати не выглядит даже в половину таким утомленным каким казался. Тот, кому не требовался сон, отоспался, посвежел и раны глубокие отметины, вырванная плоть, на руках затянулись, будто ее и не было. — Собаки не скучают так, как люди и не могут пойти и отпереть дверь зовущему, — простой ответ, вопрос слишком сложный для понимания. — А цель эхо именно быть приглашенным хозяином в дом. И что тогда? Мегуми хочет спросить, но не будет. Он только смотрит на сильные руки, гоняя в голове, что монстр под боком не единственное, что может напугать до усрачки. Или навредить тебе в ночи. — Не бери в голову, парень. Она три недели скреблась в дверь, и я ее отгонял, прежде чем ты ее услышал. Кофе в чашке идет мелкими нервными кругами, а пальцы до боли сжимают ручку. // Он вообще начинает замечать много всего. Как раздается шепот из раковины, учится не смотреть в зеркало после полуночи и не реагировать на то, что голоса людей которых нет в его жизни, зовут его во сне и наяву. Сукуна тоже слышит, иногда, стоит Мегуми проявить какую-то реакцию, он закрывает уши Фушигуро ладонями и одними губами просит игнорировать. Новые реалии, новое стабильное, рубленное: я разберусь. Он и разбирается. И не всегда так, как разобрался бы Юджи. Методы Рёмена тайна за семью печатями. Что иногда приоткрываются. И Мегуми вновь закрывает глаза. Отворачивается спиной к Махито, когда тот поднимает скандал, плюется ядом и издевается над собаками. Отворачивается, когда его тело находят в собственном шкафу. Такой кошмар, парень ловил собачий кайф и слишком сильно затянул ремень на шее. Спущенные штаны, подсыхающая сперма на шкафчике, посиневшие губы и опухшее лицо полное страха, а не удовольствия. — Тебе его жаль? — тиская Шики на диване однажды вечером спрашивает монстр. Да? Нет. Наверное? — Не думаю, — Фушигуро раскладывает еду по собачьим мискам, моет руки и садится рядом. Пальцы ложатся на чужую шею, он все так же прощупывает остатки пульса, будто в один вечер боится не обнаружить бьющегося сердца. Значит тогда тело Юджи окончательно умрет. Рёмен фыркает от смеха. — Хочешь, Мегуми, — ему нравится пробовать его имя, произносить его из раза в раз. — Я дам тебе подержать свое сердце. С Сукуной не бывает полутонов. Он говорит прямо то, чего хочет. Юджи делал так же. Хочу тебя поцеловать. Хочу поехать с тобой в горы. Хочу обнять тебя. Хочу сгонять в лес на пару дней с палатками… У монстра под его кожей, это нечто другое. Хочу касаться тебя. Хочу потрогать море. Хочу съесть сырое мясо. Хочу спать с тобой в одной кровати. Хочу раскрыть перед тобой грудную клетку. Он и раскрывает, осторожно тянет сердце, пока Мегуми подставляет ладони, греет его и ощущает, как-то качает кровь. Тук-тук. Едва-едва, он зажмуривается, чуя запах свежего мяса… // Как и все дерьмовое, это нарастает постепенно. Мегуми учится закрывать глаза, Мегуми учится слушать, Мегуми учится игнорировать. Он будто снова только-только встал на две ноги, но опоры нет. Нет маминых рук, нет грубой насмешки отца, что в любой момент возьмет под живот и перенесет из пункта а, в пункт б. Мегуми на краю пропасти связанной с человечностью. Сукуна лежит на краю кровати все чаще, это как с собаками, если ты однажды позволил, теперь она останется рядом навечно. Самое пугающее во всем этом, что оказывается спать можно и рядом с монстром. Можно закрыть глаза и провалиться в сон, слыша негромкое сопение Юджи. Можно не бояться, самое плохое уже рядом, иногда Рёмен зачесывает его волосы во сне назад. Иногда, слепо тычется губами к тыльной стороне ладони. Он все чаще звучит как Итадори. А Фушигуро все чаще не может с уверенностью подтвердить, что Юджи не звучал так всегда? Память… чертова сука. — А мы будем целоваться? Вопрос ребром, прямо за утренним кофе. Сукуна позволяет меткам проявиться, но говорит он это с непринужденностью Юджи. О. Тут разницу заметить даже слишком легко. А ты хочешь? — хочется уточнить Мегуми. А еще чего пожелаешь? — язвительно спрашивает какая-то испуганная и жалкая часть него. А я смогу? — вот что звучит набатом в голове. — Я не уверен, что… смогу, — это как предательство. Тело принадлежит тому, кого он бесконечно любит. Чей светлый образ не дает ему сойти с ума. — Сукуна, это… — Не честно по отношению к Итадори? — иногда то, насколько хорошо он понимает, что именно старается выразить Мегуми, пугает. От того, кто рубил слова будто дровосек лес и от того, кто изучал этот мир, щупая все как ребенок, монстр был до ужаса проницательным. — Про секс тоже можно забыть, да, пацан? Мегуми чувствует, как кофе льется через нос. Блять. — Нет, — это должно звучать более истерично и более уверенно, но выходит тише шелеста листьев. — Мы… не уверен, что мы сможем в… ближайшее время точно. — То есть через определенный этап, ты можешь позволить мне быть настолько близко, — спокойно констатирует он. Кажется, ответ приходится монстру даже слишком по вкусу. Он зачесывает отросшие пряди назад и улыбается. Так же невозмутимо лучезарно, как всегда это делал Юджи. — Я буду ждать столько, сколько на это потребуется. И это самое пугающее. Как и факт того, что Мегуми на грани, чтобы согласиться. // Люди пугливы. Они не знают во что верят, строят религии, веря сначала в одно, послезавтра в другое, а через века в третье. Он был когда-то богом. Но это было так ужасно давно, что память съела все намеки на эту жизнь. Ему поклонялись. Ему отдавали лучшее. А он защищал. Был тем, кто спас Хиде. Был героем. Был их кровавым божеством. А божество получает всегда то, чего желает. Пальцы очерчивают выступ скуловой кости мальчишки. Фушигуро Мегуми забавно морщит нос во сне. В памяти Юджи, что свежая будто только выпавший снег, Мегуми — недовольный смешной щенок, которого стоит приручать лаской. Миска молока, руки в волосах. Прижать к груди покрепче и рассказать, как он важен. Крупные слезы из глаз, изумруды на дне зрачка. Сукуна почти готов признать, что случись с телом мальчишки хоть что-то… если он будет таким же сломанным, каким он нашел тело Итадори, то переезд не заставит себя долго ждать. Ощутить мир так, как ощущает его мальчик, живущий всего ничего на земле… это кажется невероятным экспириенсом. // Он сдается. Ломается Берлинской стеной однажды вечером, кувалда касаний разбивает крепкую оборону. Бетонное крошево летит во все стороны. Революция, падшая защита и обломки принципов. Так нельзя. /можно. потому что Сукуна уже у него в голове, под кожей. обнимает его во сне шепча, как он важен, как прекрасен мир рядом с ним. шаг ближе, шаг дальше, какая к черту разница, если по итогу все равно он окажется в этой позиции? / Сукуна держит его ладонь в своих руках, Сукуна почти невесомо целует его в угол губ, Сукуна… Повторяет их первый раз с Итадори. Только движения… движения у него, как у хищника, что наконец дорвался до своей жертвы. Мокрый язык проходится по влажной испарине на коже, а клыки оставляют следы на шее. Млечный путь из засосов, собери свое персональное созвездие среди россыпи родинок. Собаки цокают когтями в районе гостиной, а телевизор ведет свою приглушенную песнь из другой вселенной. Сейчас все такое неважное, будто все софиты мира сконцентрировались лишь на одном человеке. Или скорее не-человеке. Мегуми теряет себя слой за слоем одежды, что буквально тает на нем. Он плавится под голодными поцелуями и жмурится, стараясь игнорировать холод от прикосновений. Сукуну хочется загнать в душ, чтобы кожа согрелась от горячей воды. Чтобы он стал таким же теплым как… Мысль растворяется в Лете сожалений. — Тише, — успокаивающее в ночи. — Тише, волче. «Волчок» — однажды назвал его Итадори. «Волче. Волчонок» — вот, что нашептывает на ухо его персональный монстр. Язык облизывает ушную раковину, а пальцы выкручивают напряженные соски. Он знает, что у Фушигуро грудь чувствительная все равно, что у девчонки. Он знает как именно сдавить, как заставить бессвязно терять слова и спокойствие. О. Он знает чересчур многое, включая то, где хранятся смазки и резинка. Он знает как заставить Мегуми почувствовать себя желе и какими словами смутить, заставив спрятать лицо в ладони. Он смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит на пришельца, на того, кто заменил Юджи натянув, его кожу и почти не видит отличий. Он их блять не чувствует. Воспоминания, смешанный комок историй. А блуждающая улыбка на губах человека напротив… чья эта улыбка? Чьи это жесты? Это все еще отголоски Юджи? Или… — Расслабься, волчонок, — и в груди что-то отламывается, наверное кусочек ребра в сердце. Может быть что-то другое. Фушигуро готов поклясться, что эту ночь любви его сердце просто не выдержит. Сукуна разводит внутри него пальцы, растягивая мышцы, что буквально печет. // Люди странные, думает он. Люди непостижимы. Хотя и этот поступок он может, наверное понять. Сначала говорят одно. Но потом делают другое. Шики крутится под ногами. Надо бы выгулять собак. Блэки впервые смотрит на него по другому. Наверняка чувствует подставу. Да и тело в спальне это такая проблема. Сукуна касается кончиками пальцев собственной шеи. /и почему всегда она? что за странная фиксация? / Шрам заживет через пару недель, не так страшно, молодые тела должны восстанавливаться быстро. /но тело в спальне… может скормить его, тому что гуляет по ночам? его-то оно теперь беспокоить не будет/ Сукуна дергает себя за прядь волос. Надо будет отмыть кровь из-под ногтей, багряные полукружья, немые вопросы. Жаль, что Мегуми выбрал поступить так. Он закрывает глаза осторожно прочесывая чужую память, ощущения, мысли. Они у Фушигуро… вкусные. Можно слизывать, есть ложкой, долго-долго наслаждаться. Взять в ладони и повертеть. Бережно. Он натыкается на вину, страх, пугающее осознание и находит то, что копилось в нем так непростительно долго. — Ты мог бы рассказать мне, — его голос такой тихий. Его голос так непривычен. Сукуна опускается на корточки и тянет ладони к Блэки. Собака лишь опускает уши и тревожно щерит пасть. Наконец поняла, что все не так просто? Что ж. Выходит и животных не так просто обмануть. Дождь барабанит похоронным маршем по стеклу. Мыльные разводы, акварельные пятна домов многоуровневых пчеловейников напротив, оранжевый кирпич. Когда-то он был богом. Сейчас просто может стать кем угодно. Например, грустным зеленоглазым мальчиком, что однажды отучится в университете и уедет поближе к морю. Научится ловить волну на доске и будет жить в бунгало со своей вечной любовью. Рёмен осторожно оплетает щупальцами то немногое, что осталось от парня, что перерезал себе сегодня утром горло. Чувство вины оказалось сильнее, а маленькая человеческая душа тихо дремлет, спеленутая склизкими отростками. О. Мегуми будет жить. Хотя бы так, но Сукуна об этом точно позаботится. И все же… Шики щелкает пастью и лезет под руку. Что делать с телом Итадори?