Литература второго сорта

— Господин Бенкендорф, я благодарю Вас за то, что сослали Пушкина ещё дальше. Жуковский с бокалом вина в своей аристократичной руке, расслабленный и смеющийся, выглядел через чур надменно, что заставляло шефа жанжармов, сидящего за своим столом в ворохе чужих рукописей, начмехательски выдохнуть. — От чего же Вы так веселы с этого поступка? Рады устранению конкурента? — Наоборот.. — Вино наполовину пропало, оставаясь на тонких губах эдакой притягательной пленкой, какую Саша хотел абсолютно пошлым жестом слизнуть с этих уст. — Он перестал кутить и, хоть и не взялся за ум, все же народное достояние в литературе сейчас пополняется благодаря нему. — Народное достояние.. смешно. Да, его строки читает народ, но все же он явно не дотягивает до литературного гения. — Сразу видно мышление государственного служащего, а не.. — Губы вновь коснулись резного железа. — Благодарю за честность, но я бы предпочел не слышать данные комментарии. Мой глаз наметан, по этому такое, — в воздух взмыла стопка помятых листов с каллиграфическим почерком, — я сразу отсеиваю как литературу второго сорта. — Не смею Вас переубеждать, господин Бенкендорф. Совсем не смею. И наконец, когда чаша опустела, оставляя свою тонкую причудливо гнутую ножку на дорогом лакированном дубе, Вася, весь изнеженный, приблизился к Александру, смахивая к краю макулатуру, что обещала упасть в этот же миг. На чужом столе, возвышаясь над собеседником, сидеть было чертовски приятно — ощущение игривой доминантности со своей стороны заставляло сжать бедра посильнее, сдерживая свой порыв к непристойным, совершенно пошлым вещам. В то время как государственный деятель позволял мужчине эту вольность, со сладкой улыбкой на губах осознавая, чего именно хочет его искра‌ в сердце. Жуковский наклоняется, руки вскинуты на точёные плечи, пока черные в полумраке кабинета глаза следят за каждым движением. — Meine Leidenschaft, Bist du nicht satt von letzter Nacht? — Мне всегда будет тебя мало, ты сам это знаешь. — Как мило. Насмехательский тон перекрыли влажным поцелуем, когда пальцы начали пробираться под толстый жакет, привычно застигнутый до конечной петельки. Раздражению Василия Андреевича каждый раз не было предела: «пока расстегнешь эти доспехи, скрывающие от моего взора самое сокровенное, запал утечет к Земле-Матушке» — так в один из дней практически прошипел литератор, пока возился с кителем. Вот и сейчас брови были сведены к переносице, от чего Саша тихо рассмеялся, сильной рукой практически отрывая одну половину куртки от второй так, что несколько пуговиц сразу выскочило из петель - показалась белая шелковая рубашка, будто шеф знал что к нему сегодня придёт голодный любовник. Новый поцелуй, и Бенкендорф наконец встаёт, все ещё одетый, но со сбивчивым дыханием и выпуклостью в брюках. Обходит стол, и резким движением раскрывает свисающие с края ноги, чтобы поудобнее приблизиться и начать ласкаться будто изголодавшиеся звери. Руки на бедрах, груди, вот тело под ним покрывается мурашками от холода помещения, а затем Жуковский переворачивается на живот, выпячивая ягодицы так, что следы прошлых встреч хорошо виднелись в свете восковых свеч. — В этот раз постарайтесь сдерживаться, тайный советник Жуковский.. — Такая должность, фигурируемая в, казалось, флирте заставила поежится, вспоминая где сейчас находятся оба и что может им за это быть. — Не хочу ловить на себе любопытные взгляды и внимать слухам о том, что вожу в свой кабинет девиц лёгкого.. — Право! Я не девица лёгкого поведения. — Обиделся полуголый Вася, упирающийся грудью в очередное стихотворение Пушкина. — Я элитный плод, которым позволено воспользоваться далеко не каждому. — И все же я не единственный. На бедрах остались красные отметины от сильного нажима. Ревность ли? — Вы будете говорить oder tauchen Sie ein in.. — Tauchen Sie ein.