Crawlin' back to you

Sad to see you go

Was sort of hoping that you'd stay

Маленькая комнатка с обшарпанными обоями и плотно зашторенными окнами. На улице пасмурно, идёт дождь, попадая и отбивая какие-то свои ритмы на стёклах. Мимо проезжают сотни машин, а где-то далеко слышны раскаты грома. Скоро будет ливень. Он давно сжёг всё, что могло хоть как-то напомнить о нём. О его глупой привычке курить, не снимая чёрных перчаток, о потрясающих голубых глазах, которые, вопреки скрываемым эмоциям, выдавали хозяина своим блеском. О немного вьющихся ярких волосах, что чуть потемнели с годами, приобретая медный цвет. О хриплом голосе, о наглой улыбке, посвещённой исключительно ему, о уверенной твёрдой походке, об отвратительном вкусе в одежде и выборе алкоголя. Список был бесконечно длинным. Всё в нём раздрожало, заставляло презирать и ненавидеть. Его отвратительный сучий характер, его манера общения и временами завышенное самомнение, хотя с самооценкой у этого парня проблемы, ему ли не знать? Он сидит на краю кровати, крутя в руках оторванный кусок фотографии. На ней шестнадцатилетнего брюнета за плечо обнимает низкий, немного раздражённый парень. Лицо исцарапанно чем-то острым. Он тогда не очень хотел фотографироваться. Но фотографию всё же сохранил, ведь именно её он нашёл в бардачке вишнёвой машины вчера вечером. Ещё одно совместное задание агенства и мафии, что может быть лучше? Они ведь давно поговаривают о сотрудничестве, хоть и проблем от этого не меньше чем пользы. Конкретно сейчас единственная проблема сидящего во мраке комнаты парня – бывший напарник. Ну что за глупость? Встретились, выполнили задание, следуя составленному им, Дазаем, плану и бах! Дело в шляпе! И мудрить ничего не нужно, только контактировать с тем, о ком мысли в последние годы довольно противоречивые. Чувства вообще штука довольно странная и подлая. Временами хочешь поддаться им, прочувствовать в полной мере счастье, ощутить лёгкость на душе и сердце, но затем это желание растаптывает суровая реальность. В этом мире счастья нет, покрайней мере для него. Это только подтвердилось, когда в возрасте восемнадцати лет на его руках, шепча просьбу о переходе на светлую сторону, угасала жизнь единственного понявшего его человека. Сакуноске был близок, он почти понял его и о чём его душа, что с ним не так и какого ему мириться с собственными мыслями в больной голове. Но Сакуноске больше нет. Он копал, но так и не докопался до забинтованной чёрной души. А теперь это пытался сделать совершенно другой человек. Тот, от кого этого ждёшь в самую последнюю очередь, от кого единственное чего ожидаешь – ядовитого слова и подножки перед пропастью. Следует лечь спать. Следующим днём нужно быть бодрым, нужно показать, что ему всё равно, что он не разрывается на части, что все мысли отнюдь не о нахальной роже, которая маячила четыре года назад перед лицом каждый день и ночь на протяжении трёх лет. Каждый грёбанный день, подставляя свою спину, не боясь получить в неё отравленным ножом, как это случилось однажды с его друзьями. Милая наивная овечка не смогла распознать врагов и подпустила их слишком близко. Впрочем, подпустила и во второй раз, не обращая внимания, что овечка уже больше походила на волка. Облезлого, с выколотым глазом и перевязанной мордой. Будильник звучал как оповещение о том, что пора убирать с лица печали и страдания, вместо этого надевая улыбку и самоуверенность. Уже прибывая на место улыбка была ещё шире. Ещё бы, сам Накахара Чуя, собственной персоной, смотрит на него сейчас так, будто готов впиться в шею и перегрызть глотку. Как это мило. Во взгляде столько призрения, столько не скрытой ненависти, слоями закрывавшей ту мимолётно проскакивающую обиду. – Ох, да ты вырос, а мне казалось ты уже пошёл в минус! – Ты сейчас сам под два метра в минус уйдёшь, умник, – сколько яда в этих словах, сколько вложенной в них ярости. – Ну-ну, не беспокойся, скоро это случится, надеюсь ты этому никак не поспособствуешь, – он корчит гримасу отвращения, потому что так надо. Они так привыкли. – Не хотел бы умереть от твоих рук. – Я тоже этого не хочу, поэтому, будь добр, обнули меня сегодня. – Ох, ну раз ты настаиваешь... – Чуя больше не говорит ни слова, закатывая глаза. Всю миссию они не роняют ни слова. Вместо этого общаясь глазами, будто не было тех лет разлуки, будто они всё ещё напарники, которых связывает эта особенность – общаться взглядами. Куски здания, окутанные красным свечением, летят в разные стороны. На улице прохладно, а на траве лежат капли воды. Пахнет дождём. Вчера был сильный ливень. Где-то впереди маячит большой белый кот и чёрные ленты плаща, а прямо перед носом, целый и здоровый, стоит Накахара. Что-то пошло не по плану и использование Смутной печали не понадобилось. Слава богу. Везде столпы пыли и разруха – гравитационный манипулятор поработал на славу. И теперь он сидит здесь, на краю обрыва, вглядываясь вниз, на лес и начинающийся за ним город. Что-то внутри позволяет воспротивиться желанию положить лохматую голову на плечо. Во-первых, не удобно, рост слишком маленький, шея болеть будет. Во-вторых, цель слишком агрессивная, с обрыва скинет, всё тело болеть будет. Так они и сидят в молчании. За спиной раздаются возгласы ещё одних, таких же идиотов, которые не могут взглянуть друг на друга без презрения.  Им мешает ярость, они ненавидят друг друга, хотят напасть и растерзать на части, но так нельзя. Они ещё плохо понимают друг друга, между ними нет того, выстраивавшегося годами, доверия. Его ещё нет, но оно появится со временем. Оно придёт точно так же, затмевая собой все обиды, разочарования и ненависть. А пока новый двойной чёрный презирают друг друга, точно так же как и они сами. Они сидят и смотрят как над городом поднимается солнце, рассеивая своими лучами туман. Пыль постепенно оседает, теперь их закрывают только обломки ими же разрушенной базы. – Не хочешь выпить? – вопрос не был проигнорирован, он скорее немного шокировал. Чуя молчит, не говоря в ответ ни слова. Спустя время мотая головой. – Нет, – как отрезал. Ничего, Дазай понимает, это был достаточно глупый вопрос. Он поджимает губы, когда напарник чуть отодвигает свою руку в чёрной перчатке от руки детектива. – Ты занят? – он не знает, зачем продолжает спрашивать. Наверное, просто чтобы убедиться, что ему всё ещё не рады. – Да, – врёт. До сих пор это выходит у него плохо. А может, это Дазай просто выучил его мимику и поведение. Шатен слегка улыбается, продолжая разглядывать верхушки многоэтажек. Где-то там, в центре, самое высокое здание. Мафия. Его бывший дом. Его покинутая семья. – Ясно, – он немного молчит, чтобы задать следующий вопрос. – А когда освободишься? –...– он продолжает молчать. Ему не хочется вести этот бесполезный разговор, но и уходить тоже. – Зачем тебе это. Он говорил, будто не задавая вопроса, так, если бы высказывал претензию. Он ощетинился, пытался отдалиться ещё больше. Не видеть грустно смотрящего вперёд Дазая, закрывая себе глаза полями шляпы. Он не хотел этой встречи. Не хотел, потому что не смог бы, да и сейчас не может, подавить в себе желание поддаться, согласиться на глупое предложение выпить. Он ведь сам на днях пытался встретиться, поговорить. Это слишком. Теперь не отвечает сам Дазай. Не потому что не хочет, а потому, что не может найтись с ответом. И правда, зачем? Он ведь сам пару дней назад отказался разговаривать, вышел из вишнёвой машины, захлопнув дверь. Что случилось с ним за эти пару дней? Одумался? – Я не знаю, – и всё. Чуя хмыкает. – Я не знаю, – повторяет он, надеясь, что его поймут. Но так не бывает. Люди не могут читать мысли. – И я не знаю, Дазай, – мафиози начинает подниматься, собираясь уходить. И почти уходит, отряхивает свой плащ, шагая вперёд, так и не наступая второй ногой на землю. Она зависает в воздухе, потому что ему не дают уйти. Его держат за штанину. Чуя не хочет опускать глаз, но делает это, наблюдая как мнётся шатен. Его редко можно увидеть таким. –...Отпусти меня. Но Дазай мотает головой. Как ребёнок, честное слово. На повторное «Отпусти» он вскидывает голову, встречаясь с усталыми голубыми безднами. Чуя поджимает губы, детектив выглядит таким умоляющим, таким жалким. Это всё очень странно, это слишком для них обоих. Но может...? Они сидят в вишнёвой машине, молча направляясь в незнакомую для него, Дазая, квартиру. Все люди на улицах спешат, идут кто куда, направляясь на работу или учёбу. А у кого-то, возможно, выходной. Ему бы тоже не помешал выходной. Хотелось бы отдохнуть от всего этого. На телефон уже звонит Куникида. Наверное не могут понять, куда он снова делся. Ничего, скоро уймутся, им никогда не было особого дела до того, где ошивается детектив. Только если у него на столе не лежат горы отчётов. Вот тогда назойливый напарник докопается до него и вытащит хоть откуда. – Проходи на кухню, плащ можешь оставить тут, вон вешалка, – Чуя разувается и проходит в глубь квартиры. – Я сейчас. Осаму аккуратно шагает в указанном направлении. Кухня достаточно милая, здесь свой мини-бар и выход на балкон. Он отодвигает стул, садясь на него, складывает руки в замок и ждёт. Через некоторое время в коридоре раздаются приглушённые шаги. В проходе показывается Чуя. На нём нет плаща, партупеи и шляпы. Он одет в простую домашнюю футболку чёрного цвета. Она слишком широкая для него, но он всегда такие носил, мол, они удобные. Почему-то при виде такого Чуи что-то внутри теплеет и немного оттаивает, становиться приятней находиться в этой комнате. – Вино будешь? У меня нет ничего крепче. Коньяка тем более, – он подходит к мини-бару и открывает нижний шкафчик, ставя на стол одну из бутылок. – Чего это ты так расточительствуешь своей коллекцией, Чуя? – он улыбается и жмурит глаза. – Пей что дают, какая тебе разница? Это вино всё равно есть у меня в нескольких экземплярах. Не волнуйся, не обнищаю, – он ставит на стол два бокала, режет сыр и моет виноград. Гурман. – Всегда всё это дома хранишь? – намекает он на обилие закусок. – Да. – Ясно. Разговор не клеится, они не знают о чём говорить, у них нет общих тем для разговоров, Чуя очень порывается спросить о чём-то, но каждый раз затыкает себя. Это как-то странно, рыться в личной жизни чужого человека. Но, после нескольких бокалов, неловкость отходит на второй план, Дазай спрашивает как он там в мафии, что с Мори, как дела у надоедливой Элис. А Чуя без задней мысли отвечает. Нет чувства, что сообщает информацию врагу, нет. Дазай знает слишком много, от него нет смысла утаивать такую информацию как, например, что там такого Элиза подкинула в ботинок Ринтаро, отчего он всю неделю прихрамывал. – Весело у вас, – чуть хрипло хихикает он, ставя бокал на стол. Это вино для него слишком кислое, но он всё равно пьёт, боится испортить момент. – Да... Бедняга Рю, эта дотошная блондинка бегает за ним по пятам, – он доливает по последнему бокалу. Бутылка кончилась. – А ты как? Он недолго думает о том, чего такого рассказать и отвлечь внимание разомлевшего мафиози от собственной жизни. Он рассказывает о мальчишке-тигре, о женщине, что обожает колечить, а затем лечить людей, о невероятно умном детективе, что теряется в пространстве, о пацане фермере, что однажды привёл в офис корову и новом напарнике. – Серьёзно, он слишком правильный, у него весь день расписан, себя в рамки загнал, так ещё и меня в них насильно толкает, – он чуть потряхивает бокалом, активно жестикулируя руками, за движениями которых следит Накахара. – Ну ужас! – Мне кажется, они с Хигучи бы подружились.  Дазай понимает, что возможно так и есть. Но он не хочет сейчас задумываться над тем, что могло бы получиться у других людей, ведь напротив него сейчас сидит Чуя. Как он и хотел. Когда градус немного сильнее ударяет в голову, мысли в ней немного путаются. Рассудок уходит на второй план, оголяя эмоции и настоящие чувства. Обстановка вокруг приобретает немного иные краски. Чуя чуть вздрагивает, когда убирает мытые бокалы обратно, на верхнюю полку. Он чувствует дыхание на своей коже. Сзади кто-то чуть приобнимает под руками, утыкаясь носом в изгиб шеи. Накахара хочет что-то сказать, но не может связать слов, он молчит, ощущая, как руки перемещаются по его телу, задирая футболку. Всё это странно. Странно снова ощущать Дазая рядом с собой, чувствовать его прикосновения и обжигающие кожу поцелуи. Он поменялся, стал менее груб, больше не причиняет такой боли как раньше, не тянет за волосы и не прокусывает кожу. Больше нет. Чуе хорошо, он не понимает что случилось с ним, Дазаем, за всё это время, но такие перемены его более чем устраивают. Он аккуратен, следит за меняющимся выражением лица, делает не свойственные ему вещи. А после осторожно ложиться рядом, приобнимая измотанного мафиози. А так можно было? Они засыпают с пустой головой. Впервые за долгое время сам Дазай чувствует себя намного лучше. Он больше не отвлекается на навязчивые мысли о том, что его сейчас могут искать в агентстве. Он сейчас чувствует себя прекрасно и без тех лиц, что он непрерывно видит в офисе уже на протяжении двух лет. Удивительно, но после этого правда становится легче. Чуя в приподнятом настроении бодро шагает в штаб, отчитывается Мори, обещает Элизе новый набор цветных карандашей, а то свои она воткнула кому-то в глаз, и спокойно заполняет гору документов и отчётов, что до этого пугали его своими нереальными объёмами. – Останешься со мной? – Дазай задаёт ему этот вопрос в один из вечеров, которые они разделяют у Накахары на кухне. – В последний раз, когда я согласился на нечто подобное, ты ушёл. – Хм, – голову он запрокидывает вверх, смотря на высокий белый потолок. – Что ж, это можно понять. В следующую их встречу Дазаю сносит крышу. Попытка поговорить по душам с треском проваливается. – Всё сложно! – шатен впервые за долгое время повышает голос и растерянно смотрит куда-то мимо Чуи. – Мне сложно тебе объяснить, я... не могу быть... – он щиплет себя за переносицу и тяжело выдыхает, продолжая уже своим обычным тоном. – Я тщательно слежу за тем, чтобы не выходить из образа того, кем я себя представляю, я долго выбирал всё это. Сейчас детектив чувствует себя ещё хуже, это всё звучит как какая-то дешёвая драма. Это не то, что он хотел сказать, он пришёл сюда извиняться. – Ну и кем ты стал, пока выбирал кем стать? – голубые глаза спокойно смотрят в застывшие в изумлении карие. Чуя сейчас «открыл глаза» на правду, как бы иронично это не звучало, – Дазай, если ты мудак, то ты он и есть, сколько не пытайся исправится. Я не спорю что то, что ты помогаешь людям, расследуешь убийства и сажаешь людей – хорошо. Ты молодец, это действительно делает тебя чуть лучше, – Накахара проходит в глубь комнаты, туда, где сидит сам Дазай. – Но не ты ли говорил, что никогда не различал понятия «добра» и «зла», лживая ты мразь? Дазай усмехается, отталкиваясь от подоконника. Он подходит ближе, кладёт ладонь на щёку, убирая второй рукой выбившиеся медные пряди. Он наклоняется, заглядывая в глаза. – Ненавидишь меня? – он не знает на что рассчитывает, задав этот вопрос сейчас. – Да. А потом всё повторяется. В одну ночь кто-то уходит и снова звенящая тишина окутывает их разум. Они не общаются, не пересекаются, не вспоминают друг о друге.

Crawlin' back to you

Ever thought of calling when you've had a few

Cos I always do

Maybe I'm too busy being yours to fall for somebody new?

Ночью он просыпается от еле слышного шуршания в подъезде и трёх чётких ударов по металлу. С его работой проснуться можно от любого шороха. На пороге, ожидаемо, стоит сжавшийся и немного потрёпанный шатен. Он опирается о косяк и смотрит на обувь. Его глаза прикрыты спадающей на лоб чёлкой. – Из какой канавы ты вылез? – Чуя зевает, прикрывая рот рукой, отталкивается от стены и идёт по направлению к кухне. Он оставляет гостя стоять на пороге. Не прогоняет, но и не говорит ничего более. Позже, куря напротив открытой форточки, он слышит как щёлкает замок входной двери, как кто-то шаркает по полу и останавливается позади, шумно дыша. Вообще-то Дазай умеет быть бесшумным. То, что Чуя его сейчас отлично слышит – лишь прихоть самого Дазая. Кто-то упирается ему между лопаток лбом и цепляется за одежду, сжимает ткань в руках так, будто это единственное что удерживает его от падения. Такая поза возможна, только если Дазай сильно скрючится. Чуя представляет как это выглядит со стороны и почти улыбается. – Прими душ, от тебя несёт дворовой псиной, – хозяин квартиры оборачивается, стараясь отцепить от своей многострадальной ночной рубашки чужие лапы. Он поднимает взгляд и встречает какую-то потерянную благодарность в потемневших карих глазах. Ещё на пороге что-то на их дне плескалось тёмными чернилами, выедало его изнутри, но стоило Чуе намекнуть на то, что он не спешит его прогонять, они словно загорелись. Слабо, очень тускло, но та немногая надежда, соскобленная с его сердца, делает его хоть немного похожим на человека. После душа Дазай выходит совсем нагой. На нем только редкие холодные капли воды, стекающие с плохо высохших волос. Он бросает взгляд на Чую: тот сидит на краю кровати, смотря точно в глаза. Парень тяжело вздыхает и хлопает по месту рядом с собой. Шатен проглатывает почти вырвавшееся из его рта "спасибо". Чуя не дурак, он всё понимает и сегодня он может позаботиться о нём. Он протягивает руку подошедшему вплотную Дазаю и, когда тот поспешно вкладывает свою ладонь, тянет на себя, заставляя упасть на свои колени. Чуя опять представляет то, как это нелепо выглядит. Дазай даже сидя выше его на полголовы, а Дазай сидящий на его коленях – отдельная хохма. Но это всё потом. Сейчас перед ним ни тот Дазай Осаму, двадцатитрёхлетний детектив с нескончаемым желанием помочь всем нуждающимся. Ни тот шестнадцатилетний шут, демонический вундеркинд, готовый смеяться над тем, как смешно у кого-то оторвалась голова. Сейчас перед ним поломанная кукла, такая хрупкая, обманчиво прочная, но у всего есть предел. На самом деле Дазай Осаму из фарфора. Из очень хрупкого материала, который копит на себе трещины и сколы, но не разваливается. Вместо этого он ищет того, кто мог бы склеить отвалившиеся кусочки. Собрать его, словно он большой пазл. И почему-то этим кем-то всегда является один и тот же человек. Накахара Чуя. И как будто Чуя совсем не против. Ведь именно Чуя сейчас аккуратно оглаживает его бока, поднимается выше, пересчитывая рёбра, добирается до широких плеч и останавливается на них, массируя и растирая большими пальцами кожу под ними. Губами он припадает к острой скуле и ведёт мокрой дорожкой по подбородку, спускаясь на шею. Он ненадолго задерживается губами напротив бьющегося пульса и целует его, чуть прикусывает и проводит немного шершавым языком. Дазай судорожно выдыхает. По его спине, от лопаток до копчика, пробегается табун мурашек. Он прикрывает глаза, когда слышит просьбу прилечь на спину, сразу же, беспрекословно подчиняясь. Следом он чувствует, как Чуя наваливается сверху, закрывая его собой. Накахара ведь совсем не тонкая щепка, он действительно способен закрыть своей широкой спиной, обеспечить безопасность даже без способности. Тело Чуи – совершенство. Оно гибкое и жилистое, у Чуи крепкие руки и красивый торс, сильные ноги и изящная спина. Не перекаченное, он не похож на, прости Господи, бодибилдеров. Дазай бы не вынес, если бы чуя стал качком, в его глазах это слишком смешно. Пару косых шрамов тут и там, но они не портят картину, совсем наоборот. Дазай чувствует, что ему не следует трогать его, не следует портить Чую и его красоту своим мерзким существом. Но Чуя сбрасывает рубашку и снова склоняется над ним, вновь припадая к израненной и исполосонной коже. Он целует-целует-целует, а Дазай, в свою очередь, больше не думает о том, что чего-то или кого-то недостоин. Его так старательно уверяют в обратном, так сладко шепчут на побагровевшее ухо всякие приторные глупости, что сомнения отходят на второй план. – Умница, – говорит ему Чуя, аккуратно растягивая его, прикусывает кожу на ключице и спускается поцелуями ниже, на тазовые косточки, оставляет на них пару следов и переходит на внутреннюю сторону бёдер. Он пятнает каждый сантиметр кожи, пока Дазай тихо охает, жмуря глаза со своими невозможно длинными ресницами. – Такой ласковый для меня, – говорит Чуя, когда Дазай поспешно обхватывает его всеми конечностями, мажет губами по щеке и тычется носом куда-то в шею. Тихо постанывая, качает бёдрами навстречу, мычит в поцелуе и откровенно задыхается от того, как с ним аккуратно обходятся. – Желанный, – говорит ему Чуя и Дазай стонет, прогибаясь дугой. У него закатываются глаза, когда темп становится быстрее. Чуя придерживает его бёдра, толкаясь сильнее, сжимает ягодицы, разводя их в стороны и откровенно любуется. Дазай под ним такой открытый, доверчивый. Такой мучительно-привлекательный, что становится немного дурно. Чуя сам стонет, когда стенки вокруг него сжимаются, приближая их двоих к оргазму. – Мой, – белёсые полосы расчерчивают живот и шатен кусает свои губы, чувствуя звёзды под тяжёлыми веками. Чуя продолжает движение, продлевая это чувство. Всё его тело содрогается, тугой жар, до этого скопившийся спиралью внизу живота, отпускает. Лёгкая судорога накрывает их обоих. Чуя заботливо вытирает его, накрывает одеялом и ложится рядом, укладывая чужую голову на своей груди. Дазай тут же оплетает его всеми конечностями, и благодарно выдыхает. Накахаровские руки перебирают его сырые от пота кудри, массируют голову и его совсем клонит в сон. – Спасибо, – шепчет он, когда понимает, что дыхание над ним становится ровным. Чуя спит, а значит никто его не услышит, это к лучшему. На утро шатен не проснётся по будильнику, слишком вымотался. Слишком приятно на мягкой постели в большом количестве подушек. – Пожалуйста, – прошепчет мужчина в чужую макушку, уходя на работу.

Crawlin' back to you