Преступник Пестель

Всю жизнь Михаил Михайлович Сперанский верил в то, что однажды законность восторжествует в Российской империи и что именно монарх дарует стране Конституцию и прогрессивные законы, ограничивающие самодержавную власть. Правовед и управленец, Сперанский заигрывал с тайными обществами, которые вошли в моду под конец александровского царствования, однако революцию почитал бедою. Какого же было удивление Михаила Михайловича, когда новый государь Николай Павлович ввёл его в состав Верховного уголовного суда по делу декабристов. Сперанскому было тяжело судить прежних своих приятелей — государь мстил за неблагонадёжность приближённого покойного брата-государя. Что ж, Михаилу Михайловичу не привыкать к превратностям судьбы- сколько возвышался и попадал в опалу. Но вдвойне Сперанский был удивлён пристрастности Николая Первого: кого-то из декабристов государь щедро миловал, к кому-то пылал ненавистью без веских причин. Особенно раздражал императора полковник Пестель, некогда командир Вятского полка, который сам сдался, в восстании не участвовал, со следствием сотрудничал и вся вина его состояла в мыслепреступлениях. Но Николай шипел ненавистью при каждом упоминании Пестеля, называл его не иначе как «злодеем» и «извергом» (Прочих декабристов считал преимущественно дураками), а теперь, на аудиенции, и вовсе потребовал от Сперанского «изыскать средства для наказания злодея». Михаил Сперанский, хоть и подсидел в своё время отца Пестеля, губернатора Сибири, к сыну его не испытывал негативных чувств. Герой войны, на следствии держится спокойно, даже отшучивается: «Кто ж так вопросы составляет, батюшки. Дайте мне вопросные листы». Так рассказывали Сперанскому о Пестеле, и горько судье было от этих рассказов, и в то же время он невольно улыбнулся, представив расторопного заключённого, правящего вопросные листы. — Ваше Величество, — сказал Сперанский на аудиенции у Николая, — полковник Пестель в мятеже не участвовал, полагаю, наказанием ему ссылки будет достаточно. — А вы подозрительно за него вступаетесь, — рыкнул Николай. В отличие от Александра, новый император играл роль не дипломата и византийского хитреца, а прямолинейного римлянина, хотя тоже был не так прост, как казался. — Злодейства полковника Пестеля гораздо опаснее иных! — на мгновение Михаилу Михайловичу показалось, что императора трясёт изнутри, когда он упоминает несчастного полковника. — Что вы от меня хотите, Ваше величество? — Вы правовед или кто? Есть другие пункты обвинения помимо участия в мятеже! Умысла на цареубийство вам мало? «Тогда всё Южное общество надо колесовать на Сенатской», — мрачно подумал Сперанский. — Изыщите законы для высшей меры полковнику Пестелю, — с ледяным спокойствием сказал император и сжал руки в кулак. — Четвертование? -вздрогнул Михаил Михайлович, вспоминая устаревшее, но доселе не отменённое Соборное уложение 17 века с таким наказанием за умысел на цареубийство. — Вам виднее, вы же правовед, — отчеканил Николай. — Я всего лишь бригадный командир, по воле рока оказавшийся на этом месте. ~~~ — Не понимаю, право, отчего государь полагает вину полковника больше остальных, — сказал в сердцах Сперанский Левашову. — Не нам судить, — отчеканил генерал-адъютант и добавил приглушённо. — Полковник Пестель — Мне стало известно давеча, что Пестель порочный и грязный человек, оттого и неприятен государю. От неожиданности Михаил Михайлович развёл руками, ибо ни о каких грязных историях, связанных с Пестелем, слухов не ходило. Ходили слухи о любовницах Рылеева и то: подумаешь, любовницы — если сажать всех за любовниц, то Петербург опустеет. Левашов доверительно отвёл Сперанского к окну, откуда торжественно и скорбно глядела Сенатская площадь. — Тет-а-тет, я могу рассчитывать? — уточнил генерал-адьютант. — Полковник нечистоплотен. Слухи о казнокрадстве в армии не подтверждены, однако есть показания о… — служака смущённо кашлянул, — содомии полковника. — Простите, что? — Что слышали, Михаил Михайлович. Дайте мне только слово чести, что это останется между нами. — Оно у вас есть — Князь Трубецкой показывал на него, а сам Пестель и не отрицал… …Князь Трубецкой, испугавшись оказаться на эшафоте, выдавал всех и вся. Особенной неприязнью князь пылал к Пестелю: он был и Робеспьером, и Наполеоном, и просто честолюбивым диктатором, по словам Трубецкого. «Масон, республиканец, заговорщик! Не желая ничего скрывать от следствия, скажу о его богопротивных наклонностях! Пестель — содомит!». Тут к Левашову подступила дурнота: чего только он не слушал от арестантов, но эдакого захода не ожидал. Следователь сказал открыть окно и попросил князя продолжить, с чего, собственно, их сиятельство решили, что полковник — содомит. — У него в столице был любовник! — палил князь дрожащим голосом.-Он лично мне предлагал богопротивные действия и был отвергнут. Это страшный человек! Сам дьявол принес его России. «Да чтоб вас всех! — подумал тогда Левашов. — Ещё с эдакой мерзостью не хватало разбираться», — и с презрением посмотрел на возбужденного князя Трубецкого, наследника знатной фамилии на грани нервного срыва. На допросе Павла Пестеля, который был еще до последнего разговора с императором, Левашов, покряхтев вокруг да около, дал ознакомиться с показаниями князя Сергея Трубецкого, с теми самыми, которые пока не осмелился показать государю. Пестель без удивления хмыкнул, тряхнул головой. — Подтверждаете ли вы слова князя Трубецкого? — неожиданно для себя ласково спросил генерал-адъютант. — Какое отношение его утверждения имеют к нынешнему моему делу? — Извольте отвечать прямо! — так же неожиданно для себя взвизгнул Левашов. Пестель молчал. — Вы имели любовника в Петербурге? Павел задрал голову вверх, истерически засмеялся с какой-то чертовщиной и заявил: — И не одного. Помилуйте, я свободный человек и не состоял в отношениях. К Левашову опять подступила дурнота и такая неловкость, которую он испытывал только в юности, впервые познав женщину. — Вы… — генерал-адъютант невольно отодвинулся от преступника, подумав: «Вот же черт его возьми: с виду и не скажешь, мужчина как мужчина» — С князем Трубецким вы тоже состояли в связи? — Слушайте, — вновь демонически хихикнул преступник, — я же не скотоложец! Ещё не хватало связываться с оленем Трубецким. Так и запишите в своих листах: Трубецкой — олень. Левашов бежал к государю, как на награждение Святой Анной: так хотелось ему поскорее поделиться сенсацией, порочащей преступников и, стало быть, всё их гнусное общество. Если раскрутить всё это дело да узнать о любовниках Пестеля, то можно сорвать куш. Однако государь не пришёл в восторг от полученной информации. Резко встал, отошёл к окну, вот как сейчас стояли Левашов со Сперанским, так стоял и он, Его величество, прямой, как шпала — Показания уничтожить, делу ход не давать, — приказал Николай. -…Они достаточно себя опорочили», — сказал наш благочестивый государь. Вот такие дела, Михаил Михайлович, — закончил свою исповедь Сперанскому Левашов. — Я полагаю, грязное имя Пестеля теперь всё же особенно неприятно Его Величеству. Сперанскому стало чуть легче оттого, что он логически объяснил себе неприязнь государя к преступнику Пестелю. В начале июня суд приговорил пятерых декабристов к смертной казни через четвертование. Сперанский пришёл домой после судебного заседания, хотел было написать письмо своей дочери, но слова не шли, пальцы пачкались в чернилах, отчего-то опять в ушах звучали слова преступника Пестеля:"Кто ж так вопросы составляет? " «Так и запишите, что Трубецкой- олень». И хоть и оказался Пестель человеком грязным и порочным, а всё равно Михаилу Михайловичу было его жалко, как и всех прочих, и прежде всего, себя. Сперанский так верил в законность и торжество справедливости, а по сути пал жертвой системы, стал палачом людям, желавшим блага отечеству, как и он сам. Сперанский плакал, оплакивал себя и декабристов, и принцип законности, и устаревшее Соборное уложение, которым пришлось воспользоваться во имя этого принципа… Через некоторое время председателю Верховного суда пришло письмо от Дибича, в котором говорилось, что государь не желает крови. Будто в насмешку над Сперанским, Николай смягчил данную им же квалификацию наказаний, заменив четвертование повешением. Судебный процесс завершался. Императору Николаю осталось подписать окончательный приговор Павлу Пестелю.