Смерть, тоска и вина

      Прошло уже несколько месяцев с момента как Огата оказался украденным с места своей смерти слишком уж сердобольной русской душой. Или был спасен? На самом деле до сих пор не было особо понятно. Смерть была бы лучшим исходом для Огаты, ведь он уже совершил все что смог. И провалился. Провалился даже в собственной смерти.       Какое оно коварное вообще слово. Смерть. Пока не оказываешься на грани не особо придаешь ему глубокое значение, ведь все рано или поздно умирают, нестрашно если это вдруг произойдет, потому что в любом случае обязано. Огата, по крайней мере он сам хотел бы в это верить, легко принимал собственную кончину. Он неправильный, так что если вдруг умрет, то поделом ему. Вот только жизнь играла с ним злую шутку, каждый раз оттягивая этот момент дальше и дальше. Первое что Огата вспомнил так это падение зимой со скалы в ледяную воду по вине Сугимото. Умудриться выжить в таких условиях было невероятной удачей. А нет, кажется, смерть ему отсрочили ещё раньше, когда Асирпа запретила стрелять в него Сугимото. И потом ещё несколько раз. Может, она что-то вроде богини жизни? Слово ее закон? С ее образом праведного айна вполне даже подходит. Правда выстрелить в него дважды отравленными стрелами не выглядело как "спасение". Хоть Огата сам доводил ее до этого. Заигрывать со смертью ему явно нравилось. Потом он вспомнил события войны. Выжить там было такой же удачей. Потом годы жизни с сумасшедшей матерью, бабушкой и дедушкой. Юсаку....       Последняя мысль отдалась болью в затылке. Огата поморщился и закрыл глаза. Видеть перед собой призрак мертвого брата снова совсем не хотелось. Он на самом деле посещал его достаточно часто, когда Огата хоть немного задумывался о своих бедах. Холодный взгляд глаз из-под фуражки, которые он еле помнил, пробирали до мурашек, появлялось резкое желание съежиться, спрятаться, закрыться и исчезнуть. Но подавать любые виды слабости было нельзя. Особенно перед русским.       Этот Василий был странным типом, словно язвочка на языке, которую вот-вот и хочется задеть, хоть и знаешь, что тебе будет больно. Огата в новых условиях мог бы и попробовать забыть все, начать жизнь с нуля, раз смерть от него старательно убегает, ведь в России о нем никто не знает, да и не привыкать менять свою позицию, потому что за время гонки за золотом он побывал на всех возможных сторонах, вот только Василий был стойким напоминанием того, что все произошедшее будет висеть на его спине и дальше мертвым грузом. И эти шрамы на его лице. Возможно, он даже чувствовал подобие вины за содеянное, так как видел сколько дискомфорта приносит это ранение в жизнь сердобольного русского. С другой стороны и поделом ему, пусть страдает, Огате же приходится страдать, будучи все ещё живым.       Живым. Живым. Живым. Огата временами терялся в пространстве, просто смотрел на свои руки и не мог понять, почему они все ещё двигаются. Почему все ещё теплые. Так странно, а ведь сейчас он мог спокойно гнить себе где-то около железной дороги. Или его бы съел какой-нибудь дикий медведь, как раз похожий на того, который оказался в поезде. Последнее, наверное, более вероятно. Принес бы какую-то пользу, может быть, медведю бы понравилось прогнившее душой Огаты мясо, он бы этим сделал косолапого счастливым и доказал, что его можно любить, даже если это просто медведь.       Чертов Василий, зачем, зачем все это. И ведь за все время вместе он так и не объяснился. Не то чтобы он в теории мог, с учётом языкового барьера во всех смыслах этого выражения. Однако все равно обидно. Огата считал Василия никудышным снайпером, потому что сострадание к своему противнику в его понимании мира слишком низко. Зачем-то русский холил и лелеял Огату, делая все возможное, чтобы тот как можно более эффективно выздоровел. Может это была такая форма садизма с его стороны, злой серый волк приручает маленькую бедную несчастную овечку, а потом, когда все станет хорошо отправит ее в чистое поле на растерзание. Только эта овечка была тоже волком. И шкуру на себя она надела не по своему желанию. Странно это все же.       Ещё Василия не было дома порядком давно. Огата радовался времени без рыжей головы в поле своего зрения. Даже с учётом своей вынужденной молчаливости он был слишком шумным. Как это вообще возможно? Ещё один минус в копилку к никудышности этого снайпера. Хотя воспоминания Огаты говорили ему, что весь шум от русского заканчивался, когда тот становился предельно сосредоточен, как во время их первой встречи или когда тот рисовал. Невольно в копилку добавился маленький плюс.       Гул мыслей сбил резкий холодный осенний ветер. Солнце уже давно село. Русского не было рядом даже, наверное, слишком долго. Ну и ладно.       Огата снова поморщился.       Стоило зайти в дом. Ослабленное здоровье после многочисленных травм подряд могло и подвести. Оно и подводило, Огата болел слишком часто, вынуждая русского кропотать над ним ещё больше. Ему это конечно не нравилось, вот вроде взрослый мужик, а трясется над бедным япошкой так, будто бы он какая-нибудь дорогая нинге. Снова сталкиваться с таким дико не хотелось. Огата приподнялся и с опорой на стены переместился на стул внутри дома. Спать ещё было рано, да и на печь забираться чтобы просто полежать было немного тяжеловато. Снова подул ветер, на этот раз отдавая свистом через крышу.       Огата невольно вспомнил дни в седьмом дивизионе, когда после войны ему приходилось проводить много времени с другими солдатами. Он это тоже не любил, лишние социальные контакты забивали голову мусором, к концу дня высасывая все силы. Много разговоров, сплетни, шутки, байки, Усами со своими сомнительными рассказами о проститутках, Цуруми, будь он неладен. И солдаты, имён которых он не считал нужным запоминать, в особенности новобранцы, постоянно пытались завести с Огатой небольшой диалог, спрашивая у него какие-то мелочи, вроде как ему погода на улице или вкусный ли был сегодня обед. Иногда рассказывали ему как их ждут их родственники и жены. Огата думал, что они просто были слишком слабы и несамостоятельны, раз не могут прожить и дня без диалога с кем-нибудь. Снайперу полагается очищать свой разум и оставлять его холодным до других людей.       Голову почесала мысль о том, что он очень давно в последний раз говорил на японском. Да и в принципе с кем-то говорил. Василия за полноценного собеседника считать было сложно. Интересно, а как там остальные? Жив ли Цуруми? А Сугимото? А Които с Цукишимой? А еще...       Огата оступился о собственную мысль. Почему ему вообще это хочется знать? Какое ему дело до всех этих людей? Да и вообще, только что он сам рассуждал про глупых несамостоятельных солдатов. Он что тоже все же такой же? Где-то в груди неприятно потянуло вниз. Сердце ухнуло. Кажется, это одно из тех чувств, которые Огата в последний раз испытывал слишком уж давно. Стало даже слишком холодно, несмотря на то что ветер почти не попадал внутрь здания. Он продолжает вспоминать случайные события из жизни седьмого дивизиона. Кража Които Отоношина по приказу Цуруми. Обучение русскому вместе с Цукишимой. Усами... Просто Усами. С каждой мыслью становилось все более неприятно. Как же называется это чувство... Как же оно... Ну....       - Тоска, - Огата одними губами произнес слово на японском.       И стало ещё паршивее. Да как это он мог испытывать тоску? Тем более по отношению к людям, которых он считал в своей жизни лишь ступенькой к цели утереть нос маме, отцу и Юсаку. Юсаку. Юсаку… А тосковал ли он по Юсаку?       Огата положил свои руки себе на плечи. Да. Тосковал. Даже слишком. Призрак прошлого, показалось, мелькнул где-то в темном углу дома.       Юсаку, о милый Юсаку, если бы ты остался жив, то Огата бы и не оказался здесь. Если бы Огата открылся раньше, не побоявшись раниться об добро в его сторону от тебя. Если бы Огата не убил тебя своим гадкими руками, по локоть в чужой крови, не осквернил тебя своим гнилым нутром. Милый, невинный Юсаку. И ведь он умер светлым, чистым, все запомнили его как идеального вдохновляющего знаменосца. Таким он и был. Если бы не Огата, то после войны он, наверное, обрёл бы любящую семью, пару детишек, крепкую должность в войсках Японии, что-нибудь ещё хорошее. И только хорошее. Это все вина Огаты. Даже стреляя в этого невинного парня, он не думал о нем. Думал о том, как отец обратит на него внимание, может решит, что он будет его новым Юсаку. Думал, что тот может вспомнит о его матери даже. Мама была бы счастлива. А если бы мама осталась жива… Это тоже вина Огаты.       Простая тоска по родному краю сменилась нарастающей паникой. Шепот Юсаку отскакивал от стенок сознания, нагнетая обстановку все больше и больше. Что он говорит? Огата не мог расслышать. Наверное, даже к лучшему, четкие слова ранили бы ещё больше. Он решил, что так ещё больше оскверняет чистоту Юсаку. Навряд ли у кого-то ещё тот ассоциируется с кошмарами и ужасами. Юсаку был хорошим, а разум Огаты нет.       Он невольно покосился на собственное ружье, которое предательски висело слишком высоко к потолку. Всего один выстрел. И страдать больше не придется. Один. И в голове наступит тишина. Повторный выстрел. И он закончил начатое. Даже целиться особо не надо. Выстрел. Тело падает ниц. Бах... Темнота... Наконец-то он свободен.       - Я дома. Опоздал, - дверь скрипнула и с невнятными звуками в дом зашел Василий. - На ужин рыба, - последнее получилось промычать с третьей попытки.       Огата спокойно перевел взгляд на Василия и притворно ему улыбнулся. Похоже смерть и сегодня убегает от его рук.