Тактильный голод

      Лололошка шагал по длинному, тёмному коридору, освещённому тусклым, белым светом. Свет не давал уюта — он был лишён тепла, словно пытался подчеркнуть чуждость этого места. Каждый шаг, каждое движение звучало гулко, эхом отдавалось в металлических стенах, а звуки его дыхания, проходящие через фильтры скафандра, становились единственным сопровождающим в этом бесконечном одиночестве.       Ощущение изоляции преследовало Ло повсюду. Скафандр был не просто одеждой — он становился границей между ним и миром, между ним и тем, что он так отчаянно желал: человеческим теплом, живым прикосновением, хоть малейшей искрой настоящего контакта. Сигналы приборов были безучастными, лишёнными души. Даже когда он подходил к консоли или к оборудованию, чтобы выполнить те или иные задачи, единственное, что ему давалось, — это взаимодействие через холодный материал перчаток.       На фоне пустоты этого мира, предыдущие воспоминания становились особенно мучительными. В других мирах вокруг него всегда были люди — друзья, союзники, просто прохожие, чьи случайные улыбки или взгляды заполняли его жизнь. Там были разговоры, прикосновения, смех. Каждое прикосновение было частью жизни — естественной, настоящей. А здесь даже самый простой предмет казался недосягаемым через слой оборудования и материалов. Словно весь мир отгораживался от него толстыми, непробиваемыми стенами.       Он остановился, прислонившись к стене. Её холод проникал даже через скафандр, усиливая это ощущение одиночества. Всё вокруг — пустое, глухое, бездушное. Угнетающее. Пространство, которое должно было быть его убежищем, казалось, наоборот становилось его тюрьмой, где каждое мгновение усиливало его тактильный голод.       Лололошка закрыл глаза, пытаясь найти утешение хотя бы в собственных мыслях, но даже они становились его противником. Они возвращали его к прошлым временам, к чувствам и переживаниям, которые сейчас казались недостижимыми. Снова и снова он мысленно тянулся к тем, кто оставался в других мирах, но в ответ встречал лишь бесконечную пустоту.       Этот мир не просто угнетал. Он отнимал что-то важное, глубинное, жизненное — ощущение того, что ты не один. Лололошка остался наедине с бесконечным холодом и тишиной, от которых невозможно было спрятаться. — Эй, симпапусик. Раз я здесь, значит тебе плохо. Что случилось? Чего приуныл? — И тебе привет, "Джон". Не знаю, почему ты появился... — Знаешь всё ты. Я ведь знаю, а я просто плод твоего воображения, а значит, создан из твоих мыслей... — Да-да, ты уже говорил. Так, чего появился? — Даже не хочешь сам подумать? — Нет сил. — Агась, в точку. А из-за чего у тебя нет сил? О чём ты сейчас думал? — О том, что мне одиноко. — Дааа, а ещё? — Мне не хватает взаимодействий с людьми... — Верно. Ну вот, а ещё говорил, что думать не хочешь. — Эмм, и что? — ... Ну ты же не балбес, Ло. У тебя тактильный голод. — Тактильный... голод? — Ах, ну какой же ты тугодум. Вот.       С этими словами Джон подходит ближе к Лололошке и кладёт ему ладони на плечи. Лололошку будто прошибает электричеством. — Эти прикосновения кажутся совсем настоящими... — Ну, судя по твоему сну, воображение у тебя богатое. Так что, мне тебе помочь? Можешь не отвечать, конечно я помогу.       Джон сел первым, а затем мягким, ободряющим жестом пригласил Ло присесть рядом. Он обнял его, окутывая своим теплом, которое казалось почти настоящим, живым, вопреки всему. Лололошка почувствовал, как уверенные руки Джона обхватывают его, а от его прикосновений тепло начинало распространяться по телу. — Всё хорошо, Ло, я здесь, — тихо прошептал Джон. Его голос звучал мягко, почти как шелест ветра в лесу, спокойный и утешающий.       Лололошка закрыл глаза, чувствуя, как его сердце начинает биться ровнее. Пальцы Джона, мягко скользившие по его волосам, напоминали ему о том, что он не один, что кто-то готов заботиться, даже если этот кто-то существовал только в его голове.       Лололошка вздохнул. На его лице медленно появилось выражение облегчения, как будто этот момент начал стирать хотя бы часть того груза, который он носил в себе. Но затем он прошептал еще одно признание: — Я чувствую себя всегда неважно.       Джон ничего не ответил. Он просто продолжал обнимать Лололошку, его пальцы легкими, успокаивающими движениями продолжали касаться его головы. Этот жест казался почти магическим, не только прогоняя страхи, но и заполняя ту пустоту, которую Ло долго носил в себе.       Комната, которая раньше казалась холодной и пустой, теперь наполнилась теплом. Это тепло было не от света или приборов, а от простого человеческого прикосновения, от ощущения, что кто-то рядом, что кто-то заботится. Лололошка знал, что этот момент — лишь иллюзия, но он позволил себе в него поверить, хотя бы ненадолго. Это была его спасительная гавань, место, где он мог почувствовать себя снова живым.