sol

      илья смотрит на него с кислотном страхом, вперемешку с ненавистью, которая разлетается эхом где-то в самой глубине зрачков. подобный коктейль хочется запихать поглубже в глотку одномоментно, чтобы не чувствовать вкуса, не чувствовать боли, разъедающей язык, только оставить его внутри, тяжестью в желудке и где-то выше, чтобы просто было, чтобы продолжало гнить уже там. но саша только криво усмехается, оттягивая уголки губ наверх в подобии рваной улыбки. привязанный к батарее илюша - большее, о чем он мог когда-либо мечтать.        саша не знает, почему именно он. причем в двояком смысле этого риторического вопроса. они всего-то пересеклись пару раз, в компании общих знакомых, может быть даже и не познакомились, лишь обменялись несколькими взглядами, парень не может сказать точно. но точно ему известно - липкое темное чувство внутри именно тогда перекрыло кислород, заставило зрачки расшириться, как по команде, и игриво цапнуло какой-то несуществующий аккорд на венах-струнках, из-за чего все и началось. в какой-то момент это перестало казаться чем-то жестоким и аморальным, это превратилось в особую крайность справедливости, когда ты вдруг думаешь, что не заслужил такого солнца в своей жизни, но определенно заслуживаешь. справедливость моментами видоизменялась, становилась яростью, затем сталкерством, а потом выросло во что-то такое, что вслух обычные люди не произносят, но саша достаточно емко наименовал это «наградой для себя же». и это вполне описывало все далее происходящее.        ермолаев доволен. пускай солнце и не светит так полноценно ярко, как раньше, но тут вопрос философский, почти как «синица в руках или журавль в небе». саша даже в детстве, слыша эту фразу, не понимал, неужели кто-то вправду может выбрать журавля? пусть илья ненавидит его до самой своей глубокой сути, пусть его прелестные щеки впали в угрюмом бунтарском голодании, пусть россыпь мириады веснушек выцвела, но свет внутри него потушить было невозможно, он продолжал бликовать на серых облезлых стенах комнаты, грел лишь отчасти, словно по привычке, но и такому парень был рад. это все ведь только для него одного, значит о мелочах задумываться бесполезно.        — когда меня найдут, тебя просто разорвут на кусочки. — озлобленно рычит илюша, теряя половину слогов в спутанных и раскиданных по лицу волосах, он не выдерживает зрительный контакт дольше нескольких секунд, и это отчего-то так забавно и умилительно, что саша не может сдержать улыбки.        — а думаешь, что тебя кто-то ищет? — он тих и краток, издевается, не более, сам прекрасно знает, что уже ищут, с самого первого дня, но все равно решает закинуть это удочку, на слепое везение.  яцкевич усмехается сквозь боль, поднимая лицо к потолку, стоически глотает горячие слезы, потому что страшно, потому что ежели и ищут, то уже как-то ненормально долго, потому что с каждой секундой внутри что-то хрустит и надламывается, стреляя тонкой молнией осознания куда-то прямиком в мозжечок.        — ищут. — неожиданно уверенно заявляет илья, сталкиваясь взглядом с ледяными глазами напротив, — обязательно найдут. ермолаев на секунду сомневается в правильности своей справедливости, потому что его теплое солнышко смотрит так холодно, так настойчиво удушающе, что начинает казаться, будто в заложниках совсем не он. благо эта своеобразная война в гляделки не длится дольше пары секунд, яцкевич поспешно отводит взгляд и проигрывает, даже не осознав этого. саша аккуратно касается его плеча напоследок (ледяные пальцы вздрагивают от горящего тепла) и уходит.        у него немного трясутся руки.        — извините, у вас не будет 50 рублей? налички не хватает, могу вам на карту перевести.  нет, трясутся буквально все внутренности. яцкевич улыбается, так доверительно открыт к незнакомцу, что саше на какую-то краткую вспышку времени становится его жаль. ведь этот незнакомец оказался в этом торговом центре не просто так, этот незнакомец знает буквально все о человеке напротив, этого незнакомца буквально выворачивает наизнанку в удовольствии мысли о том, как легко будет сжиматься чужое горло прямо здесь и сейчас. но нужно подождать, еще какое-то время точно, саша вообще-то не планировал, что из всех людей вокруг илья выберет именно его, но это даже льстит, да и выглядит словно случайное касание самой судьбы, мягкое и осторожное, всковырнувшее гнойную рану где-то глубоко внутри. ермолаев кивает, достает помятую купюру из кармана, стараясь не выдать себя, и открещивается от волны благодарности, которой осыпает его это яркое солнышко. не волнуйся, родной, осталось совсем немного.        саша не хотел бы трогать илью, по-крайней мере в каком-то извращенном старческом смысле, типо рукоприкладства или чего-нибудь хуже, ему хотелось бы действовать аккуратнее, еще с самого начала, чтобы можно было обойтись без всяких там похищений и насильственных удержаний. но что-то сорвалось, словно курок с насиженного и нагретого местечка, разрушило в один миг все живое, и осталось кровавым отпечатком где-то глубоко внутри черепной коробки. стресс давил с каждым днем все больше, память временами подводила, сокращаясь до промежутка в несколько часов, руки тряслись от перманентного страха быть раскрытым, быть униженным отсутствием справедливости. быть снова в темном и пустом одиночестве.  потому что все дни до этого были такими, грязными в своей ненадежной основе, бессмысленными и высушенными. саша ощущал себя гребанным котом шредингера - вроде не умер, но уже как будто точно не жив, что-то условное и непонятное, а условности саша не любил и избавлялся от них исключительно посредством алкоголя. ну, как избавлялся, скорее скрывал за красивой оберткой - не более. а чужая жизнь, та самая, красивая, словно с рекламного постера, такая яркая и аккуратная, выверенная до каких-то незначительных мелочей, казавшаяся идеальной - блистала. блистала где-то на периферии - один раз появилась, махнула острыми искорками, да так и застыла, словно раскаленное железо в податливом бельме глаза. илюша не казался, он не прятался, и в этом была как его прелесть, так и его слабость. он был идеальным и теплым, что не могло не привлекать многочисленные взгляды.        и саша напился. сделал то, что умел на все двести процентов - убежать от себя и вернуться в квартиру, в свое не одиночество. его голова чуть кружилась, руки по прежнему тряслись в непрекращающемся треморе, но он был практически счастлив, стоит только зайти в запертую комнату и все сразу станет хорошо, и не нужно будет думать о грязной слизи внутри костей, которая разъедала мозг с тупой и очень медленной уверенностью. но комната вдруг отворилась сама, и грязный уставший илья показался на пороге. на секунду ермолаев замешкался, увидел, как красиво, словно квазар в поперечнике, распускается в чужих глазах страх, как они замораживаются в одно мгновение, затем почувствовал в себе волну ярости, сместившей легкое опьянение на второй план. мысль о том, что яцкевич хотел оставить его в одиночестве не давала оценить ситуацию хоть сколько-нибудь спокойнее, и парень за одно мгновение приблизился к чужому телу, перехватив тонкое и хрупкое запястье. что-то с упоением хрустнуло, может кость, а может связка, этот звук отдался в ушах погребальными барабанами, но илюша даже не пискнул, лишь покорно позволил затолкнуть себя обратно. он голоден, думается саше, он голоден и слаб, он разорвал веревку лишь благодаря какому-то непонятному кровавому чуду, жестокому стечению обстоятельств, по которому они теперь всегда будут вместе. иначе просто не могло быть. ермолаев толкает его ближе к стенке, в личной синедрион, в свое собственное чистилище, голова гудит, словно туда сквозь тысячу маленьких иголок закачивают ртуть, она без промедлений опускается ниже - становится тяжело дышать, а самому парню хочется опереться хоть на что-нибудь, и в этом эгоцентричном порыве он хватается за лохмотья русых волос. яцкевич только взвизгивает тоненько, словно породистый щенок с отрубленным хвостом, его тут же хочется укрыть пледом, накормить и приласкать, но получается только наступать на его крошечные лапки, пока он пытается скрыться от проявлений этой своеобразной заботы. ему определенно страшно, это чувство транслируется прямиком в мозжечок, он глаза жмурит, и живот его податливо вздымается с каждой новой попыткой затянуть чуть больше пузырчатого кислорода через приоткрытый рот. саше это не нравится, его ладони леденеют в железной хватке, он вовсе перестает их ощущать, как будто от второго лица наблюдая, как они с нажимом встряхивают парня, заставляют открыть подернутые слезами глаза, они почти такие же красивые, как утро после самоубийства. ермолаев в нескольких сантиметрах от чужого лица, прижимает к хлипкой стенке, в глазах плещется алкоголь вперемешку с бензиновым морем злости. одно неосторожное движение, одна случайно вброшенная искорка и здесь все взлетит в воздух. а илюша блять, ебанная зажигалка, чиркающая не вовремя и невпопад:       — тебя обязательно найдут, это лишь вопрос времени.  искра, бензин, взрыв, все как по методичке.  саша шустро выпускает носом воздух и крепко обхватывает чужую шею, заставляя кадык нервно взметнуться вверх-вниз. не сжимает, только придерживает стальной хваткой, но это только пока.        — найдут? — змеиный шёпот в самое ухо, — только если здесь останется, кого искать.  помещение трещит по швам от стрекочущего напряжения, готово вот-вот разлететься на мириады осколков от любого давления извне. это страшно, но яцкевич привык идти до конца. в конце концов, если и так, то умрут оба.        — по-крайней мере, по мне будет хоть кто-то скучать. — он выплевывает это с ненавистью, почти отчаянно, сам не особо верит в то, что говорит, но молчать сил не оставалось. воздух мгновенно превращается в удушающий углеродный диоксид, проникающий в беззащитные альвеолы и разрывающий их на мелкие кусочки. они взрываются, разлетаясь красивыми капельками, и отголоски этих цветастых салютов илья неожиданно находит в чужих сощурившихся глазах. саша почти не размышляет над этим, не дает своему мозгу сконцентрироваться на чем-то постороннем, особенно на чужих словах. он думает лишь о том, как у него пересохло горло, как там все сжимается и кровоточит без остановки, как у яцкевича стекает голодная слюна по губам, и как все влажно внутри него. сопротивляться не было смысла, он и не хотел. илья лишь успевает почувствовать удар, вкус алкоголя и резкую острую боль на прокушенной слизистой, это грязно до одури, до темных мушек перед глазами, это даже не пошло, это жалко и отвратительно, но парень все равно отвечает, сам не понимая зачем. во рту резко становится тесно, чужой сухой язык с упоением, с жаждой то ли властвовать, то ли мстить забирается глубже в горло, и саша сильнее вцепляется в ладонь, будто в попытке превратить это во что-то светлое, но получается только оставить на ней вмятины от ногтей - красивые полумесяцы, наливающиеся кровью. внутри илюши тепло, там практически можно согреться, он ведь такой хороший, так умилительно беспомощен, отвечает неумело и невпопад, роняя горячие слюни прямо на холодный пол. ермолаев в попытке прижаться еще сильнее оглаживает его волосы, тянет их на себя, чтобы еще ближе, еще теплее, чтобы почувствовать себя хоть немного лучше. а у илюши голова кружится, живот скручивает противным колючим спазмом, словно кто-то решил обмотать его терновым венком, становится тяжело соображать, но он из последних сил отталкивает от себя парня и делает долгий глубокий вдох. воздух пахнет алкоголем и влажностью, от этого начинает двоиться зрение. саша наблюдает за ним с интересом хищника, с холодным оценивающим прищуром. краска со стены отходит красивыми пузырьками, облупливается, источая кишечную слизь, как живой организм, приглушенные звуки улицы на фоне превращаются в плачущий писк на экране монитора, свет мигает то красным, то желтым, то райским-благородным-недостижимым-прозрачным-очаровывающим оттенком белоснежного, мир растягивается в тонкую струнку вселенной и звучно лопается, отдавая скрипучей беспомощностью где-то за лопатками. илья блюет желчью прямо на пол, окрашивая его в оттенки отвращения и голода. он не ел трое суток. саша даже не дергается.        ермолаев наблюдает за ним с осторожностью, издалека. он уселся в нескольких столах от компании, безучастно отвернувшись попивал остывший черный кофе, без грамма сахара, цельный концентрат из его крови и лимфы. а илюша смеялся в ответ на какую-то второсортную шутку от друзей. смеялся так открыто и солнечно, что все вокруг останавливалось в подобии благоговейной тишины, боящейся нарушить покой этой странно-умиротворяющей картины. он совершенно очаровательно поправлял волосы всей пятерней, смущенно прятал улыбку в собственных ладонях, и щурил глаза, вынуждая множество маленьких морщинок вокруг вытягиваться в тоненькие лучики света, сам не осознавая, как привлекательно все это выглядело со стороны. особенно со стороны ледяных глаз, которые до этого никогда не видели чего-то подобного. чего-то, что так напрямую касалось бога, что передавало его болезненное свечение сверху, что так беспечно влюбляло в себя, обдавая этим теплом всех в округе. саша не мог делиться этим даже с кем-то одним. он был голоден.        он заботливо кормит илью бульоном прямо с ложечки, пока тот обвивает свои колени длинными тонкими руками, похожими на ветви плакучей ивы, окрашенные ослеплявшей белизной. в комнате влажно, пахнет замоченной всякими растворами рвотой, здесь бога нет, и более никогда не будет. яцкевич даже не может поднять взгляд куда-то выше собственных ладоней, а саша мысленно умоляет его побыть с ним еще хотя бы немного, обещает избавить от страданий и защитить от оглушающих барабанов войны, от страшных монстров в тенях, от всего того, что может причинить столько боли. но парень молчит и холодеет с каждой секундой лишь больше. ладони дрожат, суп проливается мимо, обжигает острые углы выступающих скул, теряется в костлявом подбородке и по каплям скатывается ниже, оставляя мокрые полосы на шее. илья на это не реагирует, глаза его пусты и недвижимы, словно кора древнего мертвого дуба, он только на автомате открывает и закрывает рот, хотя ермолаев больше даже не пытался поднести к нему ложку. это становится похоже на психологический триллер, на больницу душевнобольных, на ледниковый период, настолько жестокий и холодный, что на корню пресекает любые попытки рождения новой жизни. за окном дождь, а солнце больше не греет. за окном промозглая осень, теряющая мертвых детей своих жухлыми телами под ногами прохожих, а саша обнимает скрюченного в уродливом отчаянии парня. теперь они оба мерзнут.