Харам

Джихангир проснулся от волны жара, разливающегося по его телу, словно расплавленный воск, медленно заполняющий каждый изгиб его хрупкого тела. Простыни под ним уже пропитались влагой, прилипая к горячей коже, а внизу живота пульсировала нарастающая, невыносимая тяжесть, заставляющая бедра непроизвольно сжиматься в тщетной попытке облегчить это сладостное мучение. Его пальцы, тонкие и дрожащие, сами собой скользнули между ног, где уже сочилась липкая, прозрачная жидкость, и первый же прикосновение к распухшей, невыносимо чувствительной плоти заставило его спину выгнуться в немом крике, а в горле застрял прерывистый стон, когда волна удовольствия накрыла его с головой, оставив после себя лишь ещё более сильное, ещё более неутолимое желание. Запах жасмина и мёда, густой и дурманящий, витал в воздухе, пропитывая каждую складку ткани, каждый уголок комнаты, и Джихангир, обезумевший от желания, уже не мог думать ни о чём, кроме как о грубых руках, которые одни только могли утолить этот всепоглощающий огонь. И тогда дверь распахнулась. Мустафа стоял на пороге, его мощная фигура заслоняла свет факелов из коридора, а тёмные глаза, обычно такие холодные и расчётливые, теперь пылали животным, первобытным голодом. Его ноздри раздувались, втягивая сладкий аромат омеги, а в низу живота уже выпирал твёрдый, неумолимый бугор, явственно проступающий сквозь тонкую ткань шаровар. Он шагнул вперёд, и Джихангир почувствовал, как всё его тело затрепетало в ответ — не от страха, но от предвкушения, от жгучего, невыносимого желания, которое уже давно тайно разъедало его изнутри. Большие, шершавые ладони альфы схватили его за бёдра, грубо раскинув их в стороны, и Джихангир даже не пытался сопротивляться, его тело само выгнулось навстречу, предательски открываясь, демонстрируя всю свою влажную, трепещущую готовность. Мустафа наклонился, его горячее дыхание обожгло тонкую кожу на шее, а затем острые клыки впились в железу, заставляя Джихангира взвыть от боли, смешанной с невероятным, головокружительным наслаждением. Он не стал ждать, не стал готовить его — один резкий, безжалостный толчок, и Джихангир почувствовал, как его тело разрывается на части, как невыносимая боль пронзает его насквозь, но уже через мгновение она растворяется в волнах нарастающего удовольствия, и его внутренности, созданные для этого, созданные для него, жадно сжимаются вокруг толстого члена, впитывая каждый дюйм, каждую пульсацию. Мустафа замер на мгновение, ощущая под собой хрупкость детского тела - его взрослый член казался чудовищно огромным в этом узком пространстве. Мустафа приподнял бёдра брата выше, наблюдая как под бледной кожей его живота выпирает чёткий контур своего члена. Каждый толчок отбрасывал тень движения под тонкой плотью, будто какое-то живое существо пыталось вырваться наружу. Джихангир слабо ахнул, когда пальцы альфы обвели этот выступ, нажимая - и изнутри ответила пульсация, заставив их обоих застонать. Мустафа двигался резко, грубо, его бёдра с силой ударялись о дрожащие ягодицы омеги, а пальцы впивались в нежную кожу, оставляя синяки, отметины, которые никогда не исчезнут. Джихангир уже не мог думать, не мог дышать — всё его существо свелось к одной точке, к тому месту, где их тела соединялись, где каждый толчок заставлял его визжать, а в животе разгорался всё более нестерпимый огонь. Джихангир внезапно осознал разницу их тел - его тонкие запястья полностью исчезали в грубых ладонях брата, его рёбра проступали под кожей, которую Мустафа мог разорвать одним неосторожным движением. Это был не просто секс - это было поглощение, стирание границ. Когда волна оргазма наконец накрыла его, Джихангир почувствовал, как его сознание уплывает — его тело содрогалось в немых конвульсиях, а его тело выжимало из Мустафы последние капли наслаждения, вытягивая из него горячую, густую сперму, которая заполняла его до краёв, капая на простыни. Мустафа, тяжело дыша, прижал его к себе, его зубы всё ещё впились в шею омеги, а пальцы вцепились в бёдра, не позволяя ему вырваться, даже если бы он захотел. И Джихангир знал — он никогда не захочет. Его тело, разбитое и пресыщенное, всё ещё трепетало от каждого касания Мустафы, от грубых пальцев, впивающихся в его бёдра, от горячего дыхания на своей шее. Сперма альфы, густая и липкая, медленно вытекала из него, смешиваясь с его собственными соками, оставляя мокрые пятна на простынях, но он не мог заставить себя пошевелиться — его сознание было затуманено, плоть тяжелела, словно наполненная свинцом, но где-то глубоко внутри всё ещё тлел тот самый огонь, который разгорится с новой силой, как только Мустафа снова прикоснётся к нему. Альфа не заставил себя ждать. Его пальцы скользнули между дрожащих бёдер омеги, собирая их смешанные жидкости, а затем грубо втёрли их обратно в растянутое, покрасневшее отверстие, заставляя Джихангира застонать — оно было таким чувствительным, таким переполненным, но тело уже отвечало на прикосновения, снова готовясь принять его. Мустафа не был нежен. Его член, всё ещё твёрдый и блестящий от их смеси, снова упёрся в растянутый вход, и Джихангир зажмурился, ожидая боли, но вместо этого почувствовал, как его тело само раскрывается, принимая альфу с лёгкостью, которой не было в первый раз. Теперь, когда он двигался медленнее, было видно всё - как узкий живот Джихангира растягивался с каждым движением, как очертания члена Мустафы проступали под кожей, будто пытаясь разорвать её. Альфа положил ладонь на эту вздувшуюся плоть, чувствуя под пальцами собственное тело внутри брата, и этот контраст - его огромная, грубая рука на хрупком теле - сводил его с ума. На этот раз Мустафа двигался медленнее, но не менее властно — каждый толчок заставлял Джихангира вздрагивать, его внутренности сжимались вокруг члена, вытягивая из альфы новые стоны, новые проклятья. Когда Джихангир закинул голову, обнажая гладкую шею без следов щетины, Мустафа поймал себя на мысли, что ножны его меча старше этого тела. Шестнадцать лет - возраст, когда он сам впервые взял меч, а теперь... Теперь его оружием стал этот мальчик, чьи бедра дрожали вокруг него. — Ты… ты создан для этого, — его голос был хриплым, губы обжигали кожу Джихангира, оставляя следы на плечах, на груди, на животе. Джихангир не отвечал — он не мог. Его сознание уже уплывало, тело вздрагивало в предвкушении нового оргазма, который накрыл его, как волна, заставив кричать, цепляясь за плечи Мустафы, впиваясь ногтями в его спину. Мустафа кончил в него снова, заполняя его до краёв, а затем, тяжело дыша, прижал к себе, его клыки всё ещё впивались в шею, оставляя кровавую печать. Джихангир знал — теперь он принадлежит ему. Навсегда. И в глубине души, где-то под слоями стыда и страха, он ликовал. Где-то за резными дверями покоев, в золочёных коридорах дворца Топкапы, воздух содрогнулся от ярости двух женщин. Хюррем, её пунцовые ногти впились в подлокотники кресла, оставляя царапины на дорогой древесине, а глаза, обычно такие холодные и расчётливые, пылали настоящим адским пламенем. Она чувствовала этот запах - жасмин, смешанный с мускусом альфы, просачивающийся сквозь щели, пропитывающий даже камни дворца. "Они... они посмели..." - её голос, обычно такой мелодичный, теперь напоминал скрип ржавых ножниц. Рядом Махидевран, бледная как смерть, сжимала кулаки до крови. Её сын, её гордый Мустафа, наследник престола... и этот... этот ублюдок, плод ненавистной соперницы! "Мой мальчик... он осквернён..." - её шёпот был полон отчаяния и ненависти. Вокруг них евнухи замерли, боясь даже дышать. Воздух гудел от невысказанных проклятий, от яда, который уже готовился в фарфоровых флаконах. А из-за дверей всё ещё доносились звуки - приглушённые стоны, шёпот имён, стон кровати. Хюррем вдруг резко встала, её шёлковые одежды зашелестели, как крылья разъярённой птицы. "Они заплатят за это", - прошипела она, и в её глазах отразилось нечто такое, от чего даже видавшие виды янычары невольно попятились. Махидевран лишь кивнула, её пальцы нервно перебирали янтарные чётки. А в покоях, между тем, Мустафа прижимал к себе Джихангира, его губы скользили по влажной коже брата, помечая его снова и снова. Они не слышали гнева матерей. Или просто не хотели слышать. Мустафа не просто наслаждался – он терял рассудок. Каждый стон Джихангира, каждый вздрагивающий вздох, каждый липкий шёпот его имени сводил альфу с ума. Его пальцы впивались в бёдра брата, оставляя синяки, словно пытаясь запечатлеть на этой нежной коже своё безумие. Какие там наложницы? Какие девушки? Мысль о том, что он когда-то касался этих пустых, пахнущих потом и дешёвыми духами тел, теперь вызывала у него омерзение. Они были холодные, фальшивые, их стоны – наигранные. А Джихангир... Ах, Джихангир... Его братик был соткан из стонов и шёлка кожи. Каждый его взгляд, каждый шёпот, каждый предательский трепет его ресниц – всё было настоящим, таким невыносимо сладким, что Мустафа готов был умереть, лишь бы не выпускать его из объятий. — Ты... ты не понимаешь... — его голос звучал хрипло, губы скользили по вспотевшей шее омеги, — Ты сводишь меня с ума. Джихангир в ответ лишь слабо застонал, его тело, уже такое уставшее, всё равно отвечало альфе, сжимаясь вокруг него, словно не желая отпускать. — Я... я больше не могу... — прошептал он, но Мустафа только усмехнулся. — Можешь. Для меня – можешь всё. И он снова вошёл в него, уже в который раз за эту ночь, наслаждаясь тем, как горячо, как тесно принимает его брат, как дрожат его бёдра, как текут слёзы по его щекам. Мой. Только мой. Никто – никто – не сравнится с ним. Никто не заставит Мустафу так терять голову, так забывать о чести, о долге, о разуме. — Я люблю тебя, — прошептал он, кусая железу на шее Джихангира, — Люблю так, что готов сжечь весь мир. И Джихангир, уже полубессознательный от удовольствия, лишь слабо кивнул, его пальцы вцепились в плечи альфы, словно боясь, что если он отпустит – этот рай закончится. Но Мустафа не отпустит. Никогда. Он скорее перережет глотки всем в этом дворце, скорее зальёт Османскую империю кровью, чем отдаст своего братика кому-то другому. Его сладкий. Его нежный. Его Джихангир. И пусть матери рыдают. Пусть отец грозит казнью. Он ни за что не остановится.