От одного до трëх

Ветер шелестел тихим шепотом листьев, спущенных по веткам крупных деревьев вдоль пустующего тротуара. Кожу ласкала пахучая прохлада апрельской весны, еще не слишком теплой, но уже достаточно, чтобы в ночи не кутаться в надоедливые слои ткани. Легкая ветровка – с эмблемой одной из экси-команд их универа – поверх тонкой футболки не грела; расстегнутая, развеваемая легкими порывами дружелюбного ветра, она, скорее, лишь прикрывала, кутая в комфорт. Слух щекотало отзывчивостью материала этой ветровки в ее характерном шуршании, мягким стуком шагов по сухому асфальту и гудением авто где-то далеко, совсем не близко, совсем не здесь. Машины короткими вспышками пролетали за гранью открытого взору и представлению пространства, рассекали, хватая и унося с собой ветер, куда-то в сторону центра. Главные улицы наверняка бы говорили сейчас громче, шумнее и больше, чем едва бормотали пустые дороги спальных районов, но попадать в плен их болтливости совсем не хотелось. Аарон думал об этом, окрашивая тишину своим ненавязчивым вмешательством, и понимал, что абсолютно не мечтал оказаться еще где-то, кроме как здесь. Точно не сейчас. Шли медленно, размеренно, неспеша. Третий час ночи вел их обоих под руки, притаившийся в остатках расстояния между их локтей. Наверное, это он задавал методичность и неторопливость их прогулочному темпу. Кевин шагал рядом короткими, словно выверенными под скорость Аарона шагами, и Аарон все время, каждый вздох полной грудью, удерживал чужое присутствие боковым взглядом. Это не было специальным – только подчеркивало ту выраженную в точности идеальность момента, который, на самом деле, не хотелось называть таковым. Идеальное – это о слишком помпезном, недосягаемом, далеком, а объятия ночной свежести, пропитанной по-нежному сладкими нотами распускающихся цветов, запоминались особенными. Откладывались в памяти фантомами погружающей темноты, прохлады и природного говора едва различимым шепотом. Молчание было комфортным. Оно витало в пряном воздухе между ними, неощутимое, приятное. Оно просачивалось сквозь пальцы, путалось в волосах и ластилось к коже настолько естественно, что совсем не ощущалось, хотя они провели в абсолютной тишине уже минут двадцать с того самого момента, как покинули пределы дома. Аарон не знал, почему внезапно подумал об этом. Возможно, виной тому послужил минувший фонарь, возможно, зашелестевшие шумнее листья, принявшие игривость ветра и толкающиеся не в такт ему друг о друга, а возможно, мысль принес сам ветер, мазнувший флеадой неуловимых, но подвижных в своей природе воздушных течений. Сухие от долгого бездвижия губы разомкнулись, по ним скользнул язык и сразу – быстрее, чем Аарон успел это обдумать – потерял несколько слов, любезно принятых в раскинутые просторы ночи. — Выбери число. Сказанное тихим растворилось по воздуху. Слова растеклись невидимыми частицами, словно нечто важное, но вместе с тем легкое, не такое, что сотрясло бы собой предоставленный уют. Это даже сейчас казалось бы диким и неправильным, а на практике ощутилось бы еще хуже, больнее и некрасивее. Хорошо, подумалось, что таким Аарон не обладал даже в теории, оставив большинство их сложных разговоров позади. И потому все, что имелось возможностью случайно сорваться сейчас – это такие вот бессмысленности, явно перенятые от Рико. Ведь кто еще нес настолько большое отсутствие хоть каких-нибудь значений в его жизни? Аарон не сдержал набежавшей в уголки губ ухмылки. Кевина их прозрачность пространства тоже пропустила без оговорок. Позволила вступить в неозвученную реальность растянувшегося на целые полчаса мгновения его легким поворотом головы, привычно потянувшим к звучанию чужого голоса, коротким движением плеча – реакцией на явную внезапность, – и бесшумностью остатков тишины в растрепавшемся беспорядке волос. Мысль о Рико, тем временем захватившая воспоминания Аарона, мелькнула в очнувшемся сознании идеей, и потому, когда Кевин повернулся лицом в его сторону и в молчаливом вопросе поднял одну бровь, Аарон уже поспешил добавить: — От одного до трех. Кевин думал недолго. — Единица, — задумчивость еще ощущалась в его голосе при размеренном ответе, но уже через секунду Кевин сморщился, сквозь зубы выдыхая: — Рико... Аарон не сдержал смешок. — Тебе стоит задуматься над тем, схера твой друг настолько разваливается в чужих бошках, — высказал Аарон, не добавляя, однако, пояснений касательно собственных мыслей. Кевин этого то ли не заметил, то ли все еще цеплялся за собственное открытие, недовольно вздыхая тяжестью забавляющей Аарона осознанности. Прохлада расступалась перед ними все также открыто, не забывала оставлять отпечатки по неприкрытым участкам кожи и терялась за спиной, непоколебимая даже драмой в настроении Кевина. — Это было не специально, — попытался оправдаться Кевин. — Все, что мы говорим, имеет подсознательную причину в виде корня психических процессов, — Аарон отвел взгляд, подпитывая тем самым заумный тон таким же заумным видом, и, столкнув глаза обратно с Кевином, беззаботно пожал плечами, — Психология. Кевин смирился быстро. Ущипнул себя между бровей, качнул головой и в безмолвном выражении всего своего отношения махнул рукой. Аарон фыркнул, переставая прятать улыбку: — Расслабься, привязанный. Странно, что эта привязь так и не научила тебя распознавать шутки. — Рико придурок, — отмахнулся Кевин. Он правда заметно расслабился, отпуская задетость собственного достоинства, — Примерно все, что он говорит, рассматривается как «херня», — Кевин хмыкнул, бросая на Аарона пойманный взгляд, — Не то чтобы что-то из этого можно было считать полноправной шуткой. — Это не оправдывает твой анти-саркастичный мозг. — Хочешь сказать, я и выражаться сарказмом не умею? Кевин звучал уверенно, окрашивая притаившуюся весну яркостью довольных нот. Та не пряталась, не скрывалась, жила своей безмятежной жизнью в том тихом течении речей природы, по-прежнему окутывающей их со всех сторон. Она все также дышала между ними, совсем близко, но и очень-очень далеко конечно тоже, просто сейчас, в прогулку сегодняшней ночи она незримым спутником сопровождала каждый удар под грудью. Ведь именно там отдавались бесконечная сладость запаха, мягкий холод апрельской погоды и лиственный шорох весенней дружбы растений и ветра. — Радуешь проявлением логики, — с напущенным благодушием отозвался Аарон, — Хочу. В вашей тройке ты явно проигрываешь Жану. На нелестное высказывание Кевин закатил глаза, шаркнул ногой, пошибуршив руками в карманах толстовки, и выражение его лица на мгновение лишилось эмоций, чтобы затем мелькнуть сразу несколькими. — Именно в тройке. Значит, не тебе? — Кевин сощурил глаза, и вопрос этот так напомнил интонацией высокомерную напыщенность Рико, что от закатывания глаз не сдержался уже Аарон. — Не мне, — согласился он, с кивком поднимая брови. Взгляд скользнул по чужому лицу, пробежал от ухмылки пухлых губ до непросветного мрака в потемневшем лесу глаз, утонувшем сейчас совсем без лунного света в густоте своих ветвей, и вернулся к выцветшей серости тротуара, — Не люблю пытаться завуалировать свою позицию. Мне нравится посылать нахуй дословно. Думал, ты заметил. — Правда? — наскоро ответил Кевин и увел взор куда-то в противоположную сторону, саркастично продолжая, — Как же я мог такое упустить? О, подумал Аарон, какова идея. Улыбка стала шире. — Вот это да, — без толики удивления – потому что Кевин определенно ее не заслужил – фыркнул Аарон, — Ты бы хоть вид сделал, что не стараешься угодить аудитории. — Угодить, — медленно повторил Кевин. — Угодить, — вторил ему Аарон, — Желание показаться в глазах людей тем, кем не являешься, с целью установления авторитета – тот еще прогиб. Сбоку раздался вздох, короткий выдох на пару с задумчивым мычанием, а затем – затем Кевин начал смеяться. Тихий смех смешался со всем многообразием вымышленной иллюзорности, объявших их этой ночью. Аарон обернулся, когда понял, что смех больше не следует за ним, и замер чуть спереди остановившегося Кевина, замечая, насколько невольно – с желанием – приковывается к нему взгляд. Чужие смешинки задевали искрами разлетающихся фейерверков стоящего так близко Аарона. Они попадали на кожу, просачивались под и разбегались по венам, чтобы тепло собраться в груди. Сердце стучало шумнее, отбивая в каждую частицу тела тот вязкий жар, в котором так неожиданно его потопили. Аарон не делал для спасения ничего – продолжал смотреть, совсем не чувствуя, как внутри все идет ко дну. Кевин отстранил, наконец, веселье от голоса настолько, что смех по стихающей звучать перестал, окончательно побежденный. Лишь слабая забава остатками звучала в его тоне, когда Кевин заговорил снова: — Иногда я забываю, насколько болезненно ты умеешь выбивать всякую охоту спорить с тобой по таким вещам. И имел наглость Кевин произнести это так, что сверкающее звездами восхищение в лесу его глаз незаметить было невозможно. Кевин смотрел так на него, и самым худшим было даже не это – а то, с каким ебучим трепетом отозвалось и без того залитое чужим вторжением сердце в груди. Слух вновь потрепало нестройное обсуждение листьев. Аарон позволил порыву ветра долететь до них, задеть, врезавшись, и унестись куда-то прочь. Оторвать взгляд от беснующихся прядок на макушке Кевина оказалось не менее тяжело, чем проигнорировать его открытую влюбленность, и Аарон поморщился, сгоняя наваждение. — Кто-то же должен бороться с твоей заносчивостью. Он махнул головой Кевину за спину, туда, откуда они шли, и побрел мимо него, тем разворачивая прогулку обратно. Им возвращаться еще минут двадцать, а сейчас уже – Кевина действие Аарона заставило пробудить часы, проверяя время и демонстрируя его, точное, Аарону – почти полчетвертого. Лечь же хотелось бы до рассвета. Тишина уже привычным сгустилась вокруг. Ее мягкая вязь, одновременно совершенно проглядная, с ожидаемым комфортном приютилась совсем близко. Аарон понял, что погрузился в собственные, забытые в мгновение мысли в тот миг, когда по правый бок раздался негромкий голос. — А ты бы что выбрал, — спросил Кевин, а затем сразу пояснил: — От одного до трех. То, с каким трудом Аарон осознал чужой вопрос, заставило понять, что с момента их разговора прошло больше, чем одна минута. Однако смысл дошел быстро, и Аарон не задержался с ответом. — Два. Прежде, чем Кевин успел возгордиться и озвучить это, – потому что он уже, Аарон это знал, – Аарон закончил сам: — Потому что она выбита на твоем лице. И Кевин – Кевин, казалось, знал его еще лучше – промолчал. Аарон не посмотрел в его сторону, не сосредоточил внимание, но взгляд все же выцепил мимолетное изменение в мимике. Линия губ Кевина изогнулась, поджала пухлость под себя, но быстро вернулась в привычную, лишенную эмоций черту. Аарона, безусловно, раздражало, что он успел – за два всего года – выучить чужие выражения едва ли не наизусть. Но еще ярче это отзывалось клубящимся удовольствием где-то под горлом, и вот это – это раздражало еще больше. Аарон медленно вдохнул. Легкие наполнило чистым, свежим, и оттого совсем не сухим ощущением прохлады. Нос защекотало уже прибившейся за прогулку расцветающей сладостью, особенно глубоко почувствовавшейся при настолько глубоком вздохе. Несколько секунд воздух упорядочивал эмоции внутри, а затем также медленно вышел, на выдохе покидая грудь. Эта ночь говорила с ним тихо, непонятно, касаясь всех органов чувств, но не подавая ни одного читаемого знака. Апрель был наполнен природой, контрастами и вереницей запахов, уже слившихся в один, и его мягкое позволение, его разрешение находиться им с Кевином здесь, принятыми, словно два неотъемлемых элемента, что-то определенно значило. Аарон не думал и, более того, не осознавал даже мысли об этом, но то, что происходило, излечивало возможные стыки. И делало все в абсолютности правильным. Таким, каким оно должно быть.