Стоит мне щёлкнуть пальцами — ты уже здесь.

      Ночной воздух был тёплым и густым, как мед, смешанный с дымом и музыкой. На фасаде клуба ярко мигали огни — новое название, новый логотип, новая жизнь. Хёнджин стоял у входа, наблюдая, как внутрь стекались люди, и всё ещё чувствовал себя чужим в этом мире, несмотря на своё имя в документах. Всё это: наследие, клуб, деньги, бесконечные цепочки активов — было оставлено ему человеком, которого он знал лишь как «отчим», но который, по иронии, стал ближе, чем родная кровь.              Однако самым сложным было не это. Самым сложным было видеть его едва ли не каждый день. Он всегда был сильнее, громче, увереннее — тот, кто знал, как держать взгляд и не отводить глаза, даже когда ты краснеешь под ним. С того самого лета, когда всё началось, с тех украденных ночей в доме на окраине они больше не были просто «братьями». Они не говорили об этом — никогда. Но память хранила каждое движение, каждое дыхание.              Сейчас Чанбин снова здесь: опирается на дверной косяк кабинета, немного потный, с расстёгнутым воротом и напряжёнными пальцами. Они не виделись несколько дней, но этого оказалось слишком много. Взгляд Чанбина — всегда полусмешливый, полупрожигающий — был как вызов. И он не выдержал. Хёнджин прошёл мимо танцующих тел и вошёл в кабинет. Закрыл дверь. Повернулся. И Чанбин уже был там и ждал.              — Всё по-прежнему, да, Хёнджин? — с ухмылкой начал Чанбин, начиная диалог с оскорбления вместо приветствия. — Стоит мне щёлкнуть пальцами — ты уже здесь. Сдыхаешь без меня.              — Ты всегда так делал.              — Потому что ты позволяешь, — он подошёл ближе, произнося тихо, прямо рядом с ухом. — Ты всегда позволял. Я тебя не просил.              — Но ты знал, что я каждый раз жду. Каждый раз, — с каплей печали Хёнджин начал расстёгивать рубашку.              — Знаю. Потому что ты — мой, — Со жестко схватил его за подбородок. — Даже если хочешь притворяться, будто ты сам принимаешь решение отдаться.              — Я не притворяюсь, — вырывая подбородок из чужой хватки, еле слышно, сдавленно произносил Хёнджин, опускаясь на колени. — Я просто не могу остановиться.              — Хорошо. Так и оставайся здесь, — усмехался Чанбин, грубо вдавливая лицо Хёнджина в свой пах. — Там, где тебе место.              Хёнджин молчал, он старался не воспринимать все близко к сердцу, не разочаровываться в себе. Он обхватил головку губами и сразу в быстром темпе начал посасывать ствол, вкладывая в это столько скрываемых эмоций, столько надежды и повиновения, что ему становилось жаль самого себя. Он отчаянно пытался показать, что он хорош, что Чанбину больше никто не должен быть нужен, он способен дать ему всё, что тот захочет.       — Ты всегда был слишком тихим. Слишком послушным, — он смотрел сверху вниз, нависая и шепча с насмешкой. — Слишком удобным.              — Я… Я не был удобным. Я просто… Хотел, чтобы ты остался.              — Хотел? — Чанбин вдруг подхватил его за запястья, поднял на ноги и прижал к стене, — Не ври себе, Джинни. Ты хотел быть использованным. Хотел, чтобы я приходил в те ночи и раздвигал тебе ноги, как будто ты мне что-то должен.              — Я… И был должен, — Хёнджин лепетал глухо, запинаясь.              Со щёлкнул замком на двери, грубо толкнул его к столу.              — Ты до сих пор должен. За каждый взгляд, за каждую ночь, когда я терпел и не трогал тебя при всех. Ты думал, я тебя не видел? Как ты меня смотришь?              — Я смотрю, потому что не могу остановиться, — голос дрожал, но он не сопротивлялся.              — Тогда молчи и лежи, — он склонился над ним, тяжело дыша. — Хочешь быть моей тенью — будь ею. Но не притворяйся, что между нами что-то светлое. Ты выбрал свою роль, Хёнджин. А я — просто её исполняю.              Хёнджин лежал на столе, пальцы судорожно вцепились в край дерева. Он не говорил больше ни слова. Не потому что боялся — он давно прошёл эту стадию. А потому что любое слово сейчас разбило бы хрупкую стену, за которой держались остатки его достоинства.              Он не знал, кто он для Чанбина. Никто? Всё? Что-то промежуточное, неудобное и тянущее к разрушению. Со навис над ним, движения были резкими, нетерпеливыми, как будто он наказывал его этими похожими на формальность предварительными ласками — а может, самого себя. В каждом рывке, в каждом сдавленном выдохе — что-то большее, чем желание. Что-то, что он бы никогда не признал.       Он не умел любить.       Он умел брать.       Умел подчинять.       И когда Хёнджин позволял — снова и снова — Чанбин чувствовал облегчение, но и ненависть. К себе. К нему. Ко всему, что между ними было, слишком устоявшемуся, привычному, удобному, чтобы прервать череду этих странных встреч, разрушающих их обоих.              Хёнджин хотел обнять его. Просто обнять. Почувствовать, что он нужен. Но руки остались прижатыми к столу. Он мечтал схватить его за рубашку, тянуть и никак не сопротивляться своему безбожному желанию быть порабощённым. Ему хотелось оставаться под этим мужчиной, стать его собственностью, чтобы каждая клеточка ДНК стала принадлежать одному человеку, в котором сконцентрирована целая вселенная, который способен разорвать его сознание на до и после. Поэтому он просто стонал в такт движениям и сдерживал слёзы. Он знал, что если сделает это — Чанбин оттолкнёт. Разобьёт всё, что ещё держится.              Со остановился на секунду. Вдох. Тяжёлый. Он смотрел вниз, на Хёнджина. Смотрел, как тот не отводит глаз. Как будто не боялся, а наоборот — просил: увидь, меня. Не тело. Не роль. Меня.              — Ты придурок, — прошептал Чанбин срывающимся голосом и умолк. — Ты же знаешь, что я сломаю тебя.              — Тогда сломай. Только не отпускай, — еле слышно ответил Хёнджин.              Чанбин держал его жёстко, без лишней деликатности, как будто тот был его собственностью, вещью, которую можно сломать под себя. Хёнджин словно кукла с подтянутым телом, пухлыми губами, длинными руками, которые дрожали от сдерживаемого желания прижать его ближе.              — Ты, чёрт возьми, слишком высокий, — шептал Чанбин, скользя пальцами по его талии. — Всегда смотришь сверху, как будто лучше меня.              — Я просто хочу тебя видеть. Не сверху. По-настоящему, — отвечал ему Хёнджин хрипло, через дыхание.              Со резко схватил его за волосы, прижимая к себе.              — Я запрещал тебе говорить так. Хочешь сказок — иди к другому, у нас не будет финала, как в «Красавице и чудовище».              — А если я хочу тебя? Даже если ты чудовище? — Хёнджин не отводил взгляда, а глаза блестели и смотрели в самую душу, от чего по спине Чанбина пробежал холодок осознания, насколько ему удалось прогнуть под себя этого человека, насколько тот готов повиноваться и жертвовать собственной гордостью и самоуважением ради него, но, возможно, холодок пробежал из-за открытого окна, и именно этим Со описал реакцию своего тела.              — Тогда будь готов, что я тебя сожру.              — Тогда сожри. Я не боюсь. Я всё равно всегда буду ждать тебя, — улыбался Хёнджин сквозь жар.              Внутри у него всё горело, но не от боли. От надежды. Потому что даже в грубых словах Со он слышал дрожь. Да, тот не признается. Никогда не скажет «люблю», не вытянет руки первым. Но Хёнджин чувствовал: тот тоже оставался. Никогда не уходил после. Никогда не стирал его из жизни. Это и была любовь, такая, как умел Чанбин: угрюмая, злая, телесная, но цепкая.              Со сжал его бёдра, вдавливая в край стола, дышал тяжело, почти с отчаянием. Чанбин всегда брал его внезапно, хладнокровно, без какой-либо подготовки — просто взял и трахнул, просто потому что захотел, он мог сделать это в любой момент. Хёнджин просто давал ему то, чего тот хотел, этому мужчине невозможно было сопротивляться, ты просто молча растягиваешься за те несколько секунд, что у тебя есть перед жёстким проникновением.              Иногда, лишь иногда, он позволял брать себя, но сегодня не тот день, а очередной вечер вторника, когда Чанбин вернулся совершенно раздосадованный и уже с эрегированным членом. Он нёсся к нему на нарушающей законы скорости, лишь бы оказаться рядом с готовой дыркой, принимающей его без каких-либо сопротивлений.              Его руки были грубы, но сейчас в движениях сквозила паника — как будто он боялся, что Хёнджин исчезнет, если отпустить. Он не говорил ничего. Только смотрел — хищно, внимательно. И Хёнджин смотрел в ответ. Смотрел и верил: когда-нибудь он услышит то, чего ждал. Но даже если нет… Он всё равно останется.              Хёнджин решил, что если не сегодня, то никогда напрямую не скажет о своих чувствах, поэтому даже если Чанбин решит оборвать все контакты, то нужно напоследок получить искреннее наслаждение. Нескончаемые и неконтролируемые вскрики начали вырываться из сухого горла, не хватало кислорода, чтобы сохранять свой разум в здравом рассудке, тело содрогалось под фрикциями, а пот тёк по шее. Жар захватывал всё тело, со временем с уголков губ начала капать слюна, и проглатывать её не было никакого желания. Желание было лишь одно, о котором он уже едва ли не умолял.              — Ты стонешь как последняя блядь, ты даёшь мне, и мне совершенно плевать, встал у тебя или нет, — шептал ему на ухо Чанбин, резко изменившись в настроении и нагибая его над столом с потрескавшейся краской.              На фоне играла приглушённая музыка клуба, чья собственность внезапно упала на их плечи. Сводные братья, которые оказались наследниками несметного богатства и должны были делить собственность ушедшего отца, одному из них являющиеся отчимом. Они стали любовниками незадолго до смерти директора корпорации, а Чанбин был старшим и родным, имел он, естественно, гораздо больше полномочий, оставив младшему лишь управление клубом. Со временем в нём проснулся какой-то демон, и он превратился из заботливого хёна в трахающего без стыда и сожалений мудака.              — Да, у меня не стоит, сегодня кончишь только ты, я недостоин оргазма, — лепетал Хёнджин, сдерживая всё своё желание и концентрируясь лишь на том, чтобы удержать равновесие и не возбудиться настолько, чтобы это было заметно.              — Умница, ты сегодня слишком послушный, а что если я скажу, что ты должен возбудиться прямо сейчас, — усмехался Со, его челка прилипала ко лбу, когда он подхватил его на руки и прижал к стене. — Сейчас же.              — Как скажете, господи-ин, — вжимая в себя Чанбина протянул Хёнджин, наконец не скрывая своего истинного восхищения этим мужчиной. — Позволишь ощутить в себе свою сперму?              Толчки усилились, а лицо Чанбина приняло устрашающее выражение, руки сжались на мясистых бедрах, оставляя царапины и впоследствии ссадины. Спина неприятно тёрлась о холодную стену, но места для таких отвлекающих факторов совершенно не было, ведь в первую очередь он упивался мимолетному моменту наедине с тем, кто никак не собирался выбраться из его головы.              Можно ли придумать более банальный сюжет для их взаимоотношений? Но раз уж судьба так обошлась с ними, соединив только в виде сводных братьев, то надо брать то, что имеешь. В обычной жизни они вели себя настолько формально, что с трудом можно было сказать об их столь близком общении, закачивающимся на грязных фразочках во время неожиданных перепихонов в совершенно непригодных для этого местах.              Хёнджину было совершенно неизвестно, что было у этого мужчины в голове, как он к нему относился, но ценил он, тем не менее, каждую минуту. Всё тело медленно покрывалось испариной, а член изнывал в ожидании малейшего прикосновения, Чанбин как назло бил по самой чувствительной точке, подбирая бешеный ритм. Для Хёнджина всегда была загадка, как он мог держаться так долго. Хёнджин восхищался его выдержке и контролю, которому ему впоследствии придётся научится, ведь Чанбина всегда разочаровывало, когда Хёнджин кончал раньше.              — Только если потом кончишь мне в рот, — произнёс несвойственно чувственно Со, и после этой фразы Хёнджин буквально оцепенел, в его глазах возник немой вопрос, не послышалось ли ему. — Не смей кончать себе на живот, сегодня ты кончишь мне в рот, услышал меня?              — Д-да, — единственное, на что хватило сил Хёнджину.              Фрикции усилились, а собственные руки обвились вокруг чужой шеи, разрывая кожу в царапины, из одной из которых стекла капля крови.              Как же давно он не испытывал этого чувства, когда он ему нужен, когда его просят о чем-то, а не просто берут, а потом бросают, оставив на сиденье машины всего в сперме и поте, с лицом, испачканном в плевках, как грязную шлюху, но потом возвращаются с салфетками. Эти минуты ожидания превращали его в ничтожество и каждый раз он думал, что Чанбин не вернётся и оставит его. Хёнджин всегда оставался и соглашался на следующую встречу, несмотря на то, что чувствовал что-то среднее между ускользающей сквозь пальцы гордостью и надеждой. Но ему не хотелось соединить пальцы и сохранить капли самоуважения, этому человеку он будет позволять разрушать себя вечно, из раза в раз, пока тот не наиграется.              Теперь его просили и скорее приказывали не кончать. Эти мысли не прекращались, будто, если он не сдержится и ослушается приказа, это больше не повторится, Чанбин больше не придёт, оставит в одиночестве и найдёт кого-то более покладистого и терпеливого. В данный момент позволить дать своим чувствам волю он не мог, несмотря на то, что безумно хотелось. В теории, учитывая позу, его сперма могла бы попасть Чанбину в рот, но раз уж он приказал, то выбора нет.              И Хёнджин сдержался, он ощутил горячую сперму в себе и непрекращающиеся при этом толчки, словно Чанбин пытался вбить семя как можно глубже, пометить, чтобы вытекающая жидкость ещё несколько дней напоминала Хёнджину об этом вечере. Со опустил его и усадил обратно на стол, стараясь скрыть одышку и пошатывающиеся ноги. Затем он сел напротив него и раскрыл рот, перед этим сказав:              — Сделай то, что я тебе приказал.              Хёнджин не мог ослушаться, не мог позволить себе упустить возможность стать с ним ещё ближе, просто позволить этому случиться. Он начал медленно водить рукой по члену, не решаясь ускорить темп; спустя столько лет он всё ещё смущался от подобных экспериментов, которые привносил в их половую жизнь Чанбин, ему было неловко, но при этом в той же степени возбуждающе.              Но через несколько движений почему-то на глазах выступили слёзы, он не мог этого сделать поэтому, когда оргазм был уже слишком близко, он резко развернулся и кончил на рабочий стол, испачкав все лежавшие на нём документы. Хёнджин не смог, он слишком уважал этого человека, но совершенно не уважал себя. Он смахнул слезу и вернулся в прежнее положение, готовый получить наказание, понимая, что после того, как он ослушался, шансы на последующие встречи явно убавились. Чанбин молча смотрел на него с пустым взглядом, чем вводил в непонимание и панику от неизвестного развития событий впоследствии.              Но несмотря на то, что всё закончилось, они не разошлись сразу. Тело Хёнджина, охваченное страхом, ещё было напряжено, дыхание сбивчивое, воздух пропитан потом, сексом и чем-то, что казалось намного опаснее — молчаливой привязанностью. Хёнджин сидел на столе, грудь поднималась и опускалась, но в глазах больше не было страха, когда он чувствовал, как Со поднялся, взял его за бёдра и как будто не решался отпустить сразу. Этого было достаточно. Чанбин не осуждал, не начал злиться и кричать. Он просто остался.              Хёнджин не просил слов. Не просил признаний.              — Прости, я не смог этого сделать, — опустив взгляд, тихо произнёс Хёнджин.              — Не стоит извиняться, сегодня я был и так слишком груб, надеюсь, я не причинил тебе боль, — Чанбин приподнял его подбородок, слегка касаясь чужих губ своими.              — Всё в порядке. Я не жду обещаний, — Хёнджин неловко отвернулся, но всё же легкая улыбка окрасила его лицо, с болью и теплом одновременно, для него эти слова и действия со стороны Чанбина были на вес золота, лучиком надежды. — Просто не закрывай передо мной дверь. Ни сейчас. Ни завтра.              Со фыркнул, как будто хотел усмехнуться, но звук получился глухим, слегка походящим на шипение. Чанбин тяжело сел рядом, вытирая тыльной стороной руки вспотевший лоб. В нём всё ещё было напряжение, но что-то в нём переменилось. Необъяснимо. Почти неуловимо. Но Хёнджин почувствовал это. Он осознал, что больше не был один в этой привязанности, даже если второй её не признавал, одного взгляда было достаточно, чтобы понять это.              — Я не смогу быть для тебя чем-то большим, понимаешь? — пытаясь не давать ложных обещаний, сказал Чанбин.              — А я не смогу быть без тебя.              Наступила тишина. Не звенящая, не неловкая — тёплая, человеческая. Со встал, прошёлся по кабинету, закрыл жалюзи. Потом вернулся, сел на пол рядом с Хёнджином, прижавшись плечом к его бедру. Ничего более не сказал. Просто был рядом.              Хёнджин посмотрел на него сверху вниз, и в груди потеплело. Это не была любовь из фильмов. Это была их любовь — неуклюжая, жесткая, недоговорённая, но настоящая. Он сполз со стола, тихо, чтобы не спугнуть. Сел рядом. Их плечи соприкоснулись. И они так и сидели — обнажённые, потные, молчаливые.       Но рядом.       

***

             Выйдя из кабинета в тихой задумчивости Чанбин размышлял:       «Я не знаю, чего он от меня хочет.       Я не умею давать то, что дают нормальные люди. Мне легче взять, чем признать, что мне что-то нужно.       Но он смотрит на меня не как на хозяина, не как на чудовище.       Он смотрит так, как будто я человек.       И, чёрт возьми, мне страшно.       Но пока он здесь, пока молчит, пока не просит невозможного.       Я могу быть рядом.       Пока что…»              Он покинул клуб, понимая, что вернётся вновь, он перед этим тщательно всё обдумает, и, возможно, сегодняшний прерывистый диалог сможет помочь ему принять верное решение, но будет ли оно действительно верным?..