teacher's pet?

Рафаэль прославился на весь мир своими шедеврами, на которых гнев и глубина моря изображены с таким мастерством, что в них можно утонуть. Ходят слухи, что так и есть; а еще поговаривают, что за его ангельским лицом скрывается дьявол во плоти. Ты можешь поручиться за правдивость этих домыслов – все они чертовски близки к истине. Университет Линкона незамедлительно ухватился за возможность сотрудничать с самим Рафаэлем, когда тот лично вызвался преподавать у выпускного курса на факультете искусств. Вся аудитория пала под чары Рафаэля, когда он голосом, подобным сладостному яду, впервые представился студентам, мастерски балансируя между высокомерием и игривостью. Так продолжалось до тех пор, пока не наступил твой черед рассказать ему о себе. Когда ты назвала свое имя, его глаза цвета заката едва заметно оживились, а в улыбке появилось больше искренности, и нечто в его взгляде заворожило тебя с такой силой, что ты с трудом смогла оторваться от него. Ты ведь даже не подозреваешь, что в этом временном промежутке Рафаэль искал тебя уже семьдесят лет. И наконец-то, наконец-то нашел. Ну и что, что обстоятельства в этом воплощении чуть менее идеальные, чем обычно? Он не собирается вновь тебя терять.

***

Профессор Рафаэль устанавливает неоправданно завышенные стандарты, делает больно ранящие замечания, после которых хочется закричать, и выставляет оценки, из-за которых ты безвылазно сидишь в его кабинете. Однако он осторожен. Его несправедливые, казалось бы, ремарки сложно оспорить, его авторитет непоколебим, а репутация – неприкосновенна. И когда ты в ярости врываешься к нему в кабинет, требуя объяснений, он лишь улыбается и расслабленно откидывается на своем стуле с видом хищника, чья добыча попала прямиком в устроенную для нее ловушку. — Бедняжка, — сладко тянет он, изображая сострадание и оглядывая тебя через стекла очков. — Наверное, рисование – это просто не твое. Но думаю… с хорошим наставником… Он позволяет предложению повиснуть в воздухе, пристально и лукаво глядя на тебя. Тебе противно от того, как учащается собственное сердцебиение, противно от того, что тебе нужны его одобрение и помощь. Противно от того, как самодовольно он выглядит, ведь он знает, как заставить тебя умолять и как сделать так, чтобы теперь ты бегала за ним.

***

Профессор Рафаэль упивается тем, как ты оскорбляешь его за его же спиной каждый раз, когда жалуешься своим друзьям на невыполнимые требования и высокомерное отношение. Он вслушивается, молча впитывая хлесткие словечки и ругательства, которые ты бормочешь себе под нос. И когда его имя наконец слетает с твоих губ вместе со стоном, он, беспощадно вылизывая тебя между ног, не может сдержаться и не припомнить тебе все те гадости, которые ты говорила про него. — У тебя такой грязный язык, милашка. Не ты ли на прошлой неделе назвала меня сраным садистом? — он крепко держит тебя за бедра и не дает двинуться, снова проводя языком по клитору и улыбаясь тому, как ты ерзаешь из-за переизбытка ощущений. — Видимо, так и есть… но тебе это нравится, правда же? Ты давишься всхлипами, а его улыбка становится только шире.

***

Индивидуальные занятия с профессором Рафаэлем превращаются в смесь учебы и безумия. В первую половину отведенного вам времени Рафаэль проявляет себя как прекрасный преподаватель. Его страсть к искусству завораживает в равной мере с его картинами. Он говорит о теории цвета с таким пылом, до которого остальным преподавателям еще расти и расти, с горящими глазами объясняет эмоциональную значимость каждого оттенка и рассказывает о том, как тона могут то нашептывать тайны, то кричать в гневе. Его знаниям нет предела, а сами эти занятия, на которых он подает историю через призму искусства, завораживают настолько, что ты практически забываешь дышать. Но сильнее всего тебя зачаровывают сказания о Лемурии. Она словно нечто из сказки или трагедии. Древние техники, канувшие в лету, ритуалы, в которых пигменты смешивали с ракушками, и заклинания, затаенные за взмахами кистей. Он ведает о ней с благоговением, тихим и завораживающим голосом, и порой ты ловишь в его взгляде мимолетный проблеск скорби, будто он сам пережил всё, о чем рассказывает. Он показывает тебе свою личную коллекцию красок – ярче и выразительнее их ты ничего не видела. Красные оттенки темнее крови, голубые оттенки, в мерцании своем подобные зыби на воде. Он учит тебя рисовать подозрительно знакомые подводные пейзажи, убранства ушедших под волны храмов, частички забытого, потонувшего мира. Ты пытаешься убедить себя в том, что тебе всего лишь передается эксцентричный гений Рафаэля, что это побочное действие его опьяняющей харизмы. Но потом он вдруг смотрит на тебя с понимающей улыбкой и блеском в глазах, словно ждет, пока ты вспомнишь что-то, о чем давным-давно забыла. Вторая половина его занятия – сводящая с ума истома. Он нарушает твое личное пространство, стоя слишком близко и давя на тебя своим присутствием. Он накрывает твои руки своими, когда показывает тебе, как сделать зарисовку мышцы в движении или изящный изгиб бедра, мучительно медленно направляя твои пальцы. Он касается тебя чаще положенного, но с легкостью перышка, и заставляет тебя вздрогнуть; его дыхание щекочет тебе ухо, когда он зачаровывающим бархатистым голосом нашептывает тебе наставления. Ты стараешься сосредоточиться и сохранять профессионализм, но его запах, теплый и пьянящий, окутывает тебя и кружит голову. У тебя еще долго не получается отвести взгляд от движений его рук, гибкой грации его пальцев и их мягкой силы, способной без труда разрушить тебя. Кисть в руке дрожит, дыхание сбивается, а сердце невольно трепещет, когда ты чувствуешь спиной его грудь и его ладони, обхватывающие и направляющие тебя, пока сам он шепчет: — Вот так… великолепно. Несомненно, твой профессор прекрасно понимает, что делает. Рафаэль чувствует дрожь в твоей руке, которой ты держишь кисть, видит, как расширяются твои зрачки, слышит каждый судорожный вдох. Он упивается всем этим: на его губах появляется довольная ухмылка, а глаза цвета закатного солнца темнеют от наслаждения. И когда он наконец-то трогает тебя (по-настоящему трогает), остатки твоей порядочности превращаются в пыль. Происходит это, конечно же, в качестве наказания за то, что ты не сдаешь ему двадцать натюрмортов к концу недели. Не успеваешь ты опомниться, как оказываешься прижатой к столу и хватаешься за его деревянные края испачканными краской пальцами, пока Рафаэль наваливается на тебя всем телом и не оставляет шанса на побег. Целует он так же, как рисует – страстно и преданно, перехватывая твое дыхание и затуманивая разум. Его руки везде: на твоей талии, бедрах, ягодицах. Трогают, хватают, клеймят. Он задирает твою юбку, вызывав у тебя удивленный вздох, и запускает пальцы под твое нижнее белье, приговаривая бессмыслицу о том, как ты посмела надеть что-то настолько очаровательное, настолько порочное на его занятие, и как он весь день грезил о том, чтобы сорвать ее с тебя. — Ты всё жаловалась и жаловалась на меня, а сейчас что-то притихла, — дразнит Рафаэль, вводя в тебя пальцы и тут же находя то место, из-за которого ты кричишь в удовольствии, сжимаясь вокруг него. — Не будь ты такой упрямой, училась бы гораздо лучше. Ты бросаешься в него оскорблениями, ну или, по крайней мере, пытаешься, но слова переходят в прерывистый стон, стоит ему согнуть пальцы и поднести один к твоему клитору, поглаживая его со сводящей с ума точностью. Рафаэль смеется. — Ты такая милая, когда злишься. Он не останавливается до тех пор, пока ты не выкрикиваешь его имя и не извиняешься за свое паршивое поведение. Каждое просчитанное движение его пальцев кружит тебе голову, заставляя забыть о времени. Его имя срывается с твоих уст, подобно молитве. Он доводит тебя до пика и наблюдает за твоим падением с раздражающе довольной улыбкой, будто всё идет согласно его плану. И, возможно, так и есть. После ты снова пытаешься рисовать. Голова тяжелая, тело ноет. Но каждое движение кисточки кажется слишком интимным, каждый цвет – слишком ярким, слишком реальным. Ты смотришь на полотно и можешь поклясться, что оно ожило: краска блестит, переливается и сливается в образ, пугающе похожий на его глаза. Ты ощущаешь его присутствие у себя за спиной, его теплые руки у себя на плечах, его бархатистый голос, мурлычущий: — Видишь? Что тут было сложного? Индивидуальные занятия всегда были его ловушкой. И теперь Рафаэль может делать с тобой, что ему вздумается.

***

Когда Рафаэль предлагает тебе порисовать его с натуры «для практики», он, считай, уже добился своего. Осознание приходит в момент, когда его губы изгибаются в порочной, предвкушающей улыбке, от которой у тебя бешено бьется сердце и сводит живот. Ты должна была сказать «нет». Должна была отказать ему, придумать какую-нибудь отговорку, да что угодно, лишь бы избежать этой ситуации. Но ты ничего не сделала. Не смогла. Теперь ты в ловушке, смотришь, как он начинает снимать с себя одежду, и чувствуешь свое оглушительное сердцебиение. Раздевается он умопомрачительно медленно. Каждое движение дается ему с естественной легкостью. Ты всматриваешься в каждую мелочь: как его пальцы ловко развязывают галстук и как шелковая ткань с шорохом соскальзывает с его воротника, вызвав у тебя судорожный вздох. Он ни на секунду не отводит от тебя взгляд, наблюдая за тем, как ты нервно дергаешься на месте и без конца ерзаешь на стуле, изображая равнодушие. Но его не проведешь. Он видит тебя насквозь. Он продолжил расстегивать рубашку, методично работая своими длинными пальцами, вынимая пуговицы из петель одну за другой и обнажая всё больше и больше кожи. Ты невольно следишь за его пальцами, обводишь взглядом линии его ключиц и рельефные выступы мышц. Тяжело сглотнув, ты мысленно споришь, что хуже: наблюдать за ним или дать заднюю, сдаваясь и признавая, какое влияние оказывает на тебя это зрелище. Но голова совсем пустеет, когда расстегнутая рубашка сползает с его плеч на плиточный пол. Твой профессор, даже полуобнаженный, смотрится настолько естественно и красиво, что у тебя щемит в груди. Рафаэль не скрывает своего наслаждения. В его глазах виден знакомый самодовольный блеск, пока он наблюдает за твоими попытками держать себя в руках. Он переходит к штанам и ты резко отворачиваешь голову и замираешь, услышав как по пустой аудитории разлетелся звон расстегнутого ремня. Ты не смеешь взглянуть на него и буравишь взглядом стоящий перед тобой пустой холст, заливаясь румянцем. Но разум предательски додумывает детали, вырисовывая такую картину, яркость которой не шла ни в какое сравнение с твоими натюрмортами. Раздается шуршание одежды и тихий скрип подиума. Когда ты наконец собираешься с силами и вновь устремляешь взгляд в его сторону, открывшийся перед тобой вид заставляет напрочь забыть о холсте. Рафаэль располагается на подиуме так, словно быть натурщиком – это его призвание. Длинные конечности пронизаны ленивой грацией. Он демонстрирует свое тело с уверенностью, граничащей с вульгарностью. Молочно-белая кожа, изящный изгиб ребер, подтянутый живот и, черт возьми, конечно же у него великолепный пресс: безупречная плоть обтягивает рельефные и стройные мышцы. Рафаэль, как ты и представляла, словно сошел с какого-то шедевра. Он несправедливо красив даже в таком виде, с водруженными на нос очками и с играющей на губах самодовольной улыбкой. — Ну? — тянет он, изогнув бровь и искусно закинув руку за голову. Всё его тело – гармоничное сочетание острых линий и плавных изгибов. — Я думал, ты собиралась рисовать, а не таращиться на меня. Не самая прилежная студентка, правда? Щеки горят сильнее. Ты заставляешь себя вновь перевести взгляд на холст и берешь в руки карандаш, рискуя сломать его пополам. Ты пытаешься сохранять профессионализм, сосредоточиться на работе – на формах, тенях, пропорциях. Но когда он настолько пленителен, что малейшее движение лишь подчеркивает элегантность его тела, это попросту невозможно. Сначала ты дрожащей рукой делаешь наброски. Пачкаешь пальцы грифелем, пока обводишь его фигуру. Сложно сохранять самообладание, когда его выразительный взгляд, в котором мелькает озорство и кое-что намного опаснее, прикован к тебе. Он прекрасно осознает, что делает: едва заметные перемены в его позе направлены на тебя и твою реакцию. Когда он потягивается, выгибаясь, подобно коту, ты с трудом удерживаешь карандаш от падения. Во рту пересыхает при виде перекатов его мышц – во всем этом присутствует какая-то бесстыдная чувственность. — Ты напряжена, — мягким, звенящим от веселья голосом комментирует он. — Твои линии слишком скованные. Чопорные. Он садится, закинув ногу на ногу и лениво накрыв колено рукой. Ты возражаешь, недовольно хмурясь из-за того, что твоя модель сменила позу. — Так ты не сможешь запечатлеть гибкость человеческого тела. Тебе нужно расслабиться. Ты покорно молчишь, стиснув зубы, и крепче берешься за карандаш, стараясь следовать его совету. Но вдруг он встает и идет к тебе без малейшего стыда или стеснения, накрывая твои пальцы своими и водя карандашом по холсту. Ты явно ощущаешь его наготу, тепло его кожи и стойкий, пьянящий запах морской соли и древесины в его духах, когда он прижимается к тебе со спины. Ты даже не осознаешь, что млеешь под его прикосновениям, и продолжаешь штриховать контуры его тела и мышц одной рукой, а вторую вслепую тянешь к Рафаэлю, натыкаясь на его пресс и медленно спускаясь ниже. — Не останавливайся, я помогу. — И руки Рафаэля перехватывают твои: одна окутывает ту, в которой карандаш, пока другая подносит твою ладонь к его члену. — Нужно двигать руку вот так… — легко взмахивает запястьем, чтобы показать тебе правильную технику растушевки для более светлых участков, и стонет тебе в затылок, когда ты повторяешь это же движение вокруг его истекающего смазкой члена. — Вот так, нежно и плавно, — его пальцы направляют тебя на его стволе, задавая темп, из-за которого он начинает тяжело дышать и льнет головой к твоему плечу, толкаясь бедрами и усиливая трение. — Хорошая девочка. Ты с трудом фокусируешься на холсте, перед глазами всё расплывается, а он обхватывает твои пальцы и размеренно ведет карандаш по бумаге. Другую руку ты никак не можешь освободить – он крепко держит ее своей, положив ее на член, и едва ощутимо толкается в твою ладонь. Он твердый, горячий, уже изливается тебе на пальцы предэякулятом, и ты прерывисто вздыхаешь, когда он стонет тебе в шею и мажет по ней губами. — Ты та-а-ак напряжена, милашка. Почему, м-м? — Профессор… — невольно произносишь ты дрожащим голосом, инстинктивно сжимая вокруг него пальцы. Он хрипло, порочно смеется и кусает твое ухо, зализывая место, которое пронзила боль от его острых зубов. — Запомни, когда мы вдвоем, зови меня просто Рафаэль. Когда он так близко, когда он так прикасается к тебе, направляет, млеет под тобой, ты с трудом дышишь и не можешь здраво мыслить. Он гладит тебя большим пальцем, размазывая грифель по холсту, и ты осознаешь, что случайно обвела одно и то же место несколько раз, потерявшись в заданном им ритме. Теперь ты даже не рисуешь, а лишь следуешь за ним, отдавая ему контроль над каждым движением и ощущением. — Рафаэль, — повторяешь ты и он сходит с ума, совсем немножко. — Молодец, — произносит он слегка осевшим, дрожащим голосом. — Будь смелее. Это ведь твое творчество, так? Только ты решаешь, что с ним делать. Кончики его зубов касаются твоей шеи и ты, закрыв глаза, подрагиваешь. Он толкается в тебя, приглушенно постанывая тебе в плечо, и теряется в удовольствии, которое доставляешь ему ты. Затем он внезапно отстраняется. Ты замираешь. Что ты сделала не так? Он передумал? Неужели он наконец понял насколько это безнравственно и решил уберечь себя от скандалов и позора в случае, если вас застукают? Лишь ласковое прикосновение Рафаэля к твоим напряженным плечам сумело остановить бурный поток мыслей и вернуть тебя к реальности. — С другой стороны, возможно, я не в том положении, чтобы наставлять тебя. Наверное, тебе тоже нужно… — Рафаэль обнимает тебя, запуская пальцы под твою блузку, и целует в ухо, мягко кусая мочку. — …устроиться поудобнее. Карандаш падает на пол с глухим стуком.

***

Твоя спина упирается в стену его кабинета с глухим стуком, а его губы накрывают твои с таким голодом, что ты перестаешь дышать. Не такой ты представляла вашу встречу: она должна была закончиться сраным высшим баллом за последнее задание, а не вот так. Не этим. Это безрассудно, опасно, глупо. Но руки Рафаэля уже под твоей блузкой, эти прекрасные и талантливые пальцы гладят твою обнаженную кожу, и с каждым обжигающим прикосновением становится всё сложнее вспомнить, почему ты вообще сопротивлялась. — Подожди, — выдыхаешь ты между поцелуями; голос твой дрожит, когда он припадает к твоей шее. — Нас увидят… — Ш-ш, всё хорошо, милашка, — смеется Рафаэль. Его голос низким урчанием вибрирует тебе в ключицу. Его глаза затмило вожделение, зрачки расширились, а на губах заиграла порочная улыбка. Он разрушил тебя, пленил своими прикосновениями, но ты всё равно переживаешь о каких-то глупых, незначительных вещах. Значит, ему нужно стараться больше. — Никто ничего не увидит. Но он не стал бы возражать. Мысль о том, что кто-то вас застукает и поймет, что ты принадлежишь ему окончательно и бесповоротно, заводит Рафаэля лишь сильнее. Он даже не запер дверь, в конце концов. Зайти может кто угодно и это его будоражит. Рафаэль зализывает место укуса на твоей шее и дразняще водит пальцами по поясу твоих джинсов. — Ты такая очаровательная, когда строишь из себя тихоню, — подначивает он со сладостной насмешкой в голосе. — Вот только ты совсем не такая прилежная, какой кажешься. Как только его пальцы с выученной легкостью находят твой клитор, медленно и точно поглаживая его через трусики, возражения тут же улетучиваются, сменившись нетерпеливым и несдержанным стоном. Не успеваешь ты почувствовать стыд, как он вновь целует тебя жадно, ненасытно, проглатывая малейший твой протест. — Видишь? — шепчет он тебе в губы, а глаза его сверкают в удовольствии. — Тебе плевать, что нас услышат, правда? Он входит в тебя пальцами и ты кричишь, сжимая его плечи и край стола, и едва держишься на ногах. Боже, ты его ненавидишь. Тебе ненавистно то, что он знает твое тело лучше тебя, то, с какой легкостью он доводит тебя до исступления. Ненавистна довольная ухмылка на его лице и наглая самоуверенность, с которой он подводит тебя к пику. Но больше всего ты ненавидишь себя за то, как отчаянно жаждешь его, как сильно хочешь его, наплевав на последствия. Потому что он прав – здесь больше ничего не имеет значения. Ничего, кроме твоего дорогого профессора.