angst

      — Толя, ты же знаешь, что я люблю тебя, — хриплый шепот щекочет кожу шеи. Анатолий хихикает и наклоняет голову на бок, обнажая свою шею для другого мужчины еще больше в качестве жеста доверия. На щеках высыхают слезы, еще пять минут назад образовавшиеся в краешках глаз хрустальными крупицами, а дыхание медленно выравнивается. Впервые за долгое время после смерти отца Карпов смог почувствовать спокойствие и умиротворение. Конечно, он был уверен, что ощущение опустошенности и трагедии еще настигнет его в будущем, но в объятиях старшего мужчины, своими крепкими объятиями так напоминавшем папу, Толя будто мог найти покой и чувство безопасности. Как и говорил отец, с любимым человеком бок о бок и рука в руку было действительно проще.              — Я тебя тоже люблю, — смеется Толя, когда Виктор оглаживает его щеки большими пальцами. Он улыбается столь широко, что у него болят скулы, но он не находит в себе силы беспокоиться об этом, когда сердце щемит от трепетной и сладкой любви. В книжках, которые иногда читала Лариса, часто приравнивали влюбленность к ощущению бабочек в животе. До недавних пор Анатолий считал это бредом, придуманным для того, чтобы тешить подростковые мечты девочек, так мечтавших о романтике. Лишь влюбившись впервые, в Виктора, Карпов понял, насколько это сравнение верно.              — Я позабочусь о тебе, малыш, — хрипло бормочет в шею Карпова Корчной. Его голос вибрирует на чужой коже, а трение щетины о чувствительную шею вызывает у другого щекотку и хихиканье. Толя чувствует себя таким бесповоротно и безнадежно влюбленным в этого человека, особенно, когда он оставляет на его коже столь нежные и целомудренные поцелуи, словно поклоняясь его телу. Особенно после того, как Виктор, оказавшись столь внимательным к поведению своего студента на парах и заметив его фрустрацию в последнее время, выслушал все, что скопилось на душе Карпова, и нежно прижал к своей груди. Ощущение безопасности безусловное и подавляющее.              

***

                    — Толя, он опасен для тебя, — глаза Таля, обычно излучающие лишь беззаботность и веселье, сейчас наполнены тревожностью и настороженностью. Его губы сжаты в тонкую линию, а брови сложены домиком — для него это выражение лица столь ново и непривычно. Миша аккуратно касается ладони Анатолия и нежно продолжает, стараясь вразумить: — Он наш профессор. Ты его студент. Это ненормально.              — Миша, любви все возрасты покорны, — Толя аж ошпаривается от Таля, когда тот озвучивает эту оскорбительную фразу по отношению не только к Карпову, но и Корчному. Как Михаил мог даже подумать, что их любовь не чиста и не прекрасна? — Я надеялся, что хотя бы ты поддержишь меня... — бормочет он обиженно.              Гарри рядом прыскает и закатывает глаза. Переведя взгляд с Таля на Каспарова, Карпов замечает, как Гарри стучит пальцами по столу нетерпеливо и беспокойно. Азербайджанец нахмурен и, если Миша хоть как-то старался скрывать свое неодобрение, то недовольство на лице Каспарова заметил бы и слепой. Карпов, с одной стороны, не удивлен. Гарри никогда не отличался особым дружелюбием к нему, часто подначивая его и стараясь вывести из себя. Однако сегодня Каспаров выглядит особенно раздраженным.              — "Любви все возрасты покорны", серьезно? — голос Гарри звучит особенно грубо, режа по ушам. Акцент Каспарова, обычно незаметный, сейчас очевиден: слова срываются с его губ с каким-то рычанием и хрипотцой. — Толя, проспись, это твой профессор. Это педофилия. Ладно ты, а он что? Решил на старости лет соблазнять юных студентов?              — Довольно, — перебивает речь Гарри Карпов. Он хмурится и складывает руки на груди. В его словах сочится яд, когда он продолжает, злясь и медленно, но верно закипая: — Ты, Гарри, никогда особым умом не отличался, так что не тебе говорить. Молчи и не смей осквернять имя "Витеньки". — на этом самом "Витенька" и Таль, и Каспаров заметно напряглись. И если Таль вжимается в кресло, поджимая губы и горбясь, то Гарри, наоборот, расправляет плечи и поддается вперед, словно готовясь атаковать.              — А ты, Миша... Я надеялся на понимание хотя бы с твоей стороны! — указательным пальцем тычет в латвийца Анатолий. Таль молчит, но за него отлично говорит выражение его лица: он бледнеет. — Когда ты влюбился в холодного, неприступного и эгоцентричного Фишера, я поддержал тебя! Не осуждал тебя! А теперь вот какой монетой ты мне решил отплатить, да?!              Ответа Карпов не дожидается и покидает кафетерий, хлопнув за собой дверью так, что близь сидящие столики вздрагивают и поворачиваются к выходу. Гарри смотрит вслед Карпову зло, а Таль тихо вздыхает, мрачнея и потирая переносицу пальцами.       

***

      Анатолий как всегда остается в кабинете Корчного после пар и лениво наблюдает за своим любовником.              Виктор, словно ощущая на себе этот изучающий взгляд юноши, лениво перелистывает страницу и начинает читать вслух. Его голос столь убаюкивающий и спокойный. Напоминает вечера, когда отец читал с Анатолием книгу перед сном. Глаза Толи слипаются, но он с сонной улыбкой продолжает изучать каждое движение Корчного, что будто намеренно является медленным и неторопливым, дабы ввести Карпова в транс и усыпить его внимание.              Толя даже и не понимает, что заснул таким образом за партой, подперев щеку кулаком, до тех пор как Виктор Львович прижимается к нему сбоку и проводит рукой по его бедру. Анатолий моргает и поднимает глаза на Корчного, чьи очи сначала выглядят холодными и расчетливыми, а затем, заметив, что Толя очнулся, резко смягчаются и наполняются нежностью.              — Доброе утро, малыш, — ласково шепчет Корчной, и Карпов наклоняет голову для целомудренного поцелуя в губы. — Я закончил. Пойдем домой?              

***

                    Дома у Виктора Толя был не впервые.              Однако сегодняшний визит явно был особенным, ведь, когда Виктор и Анатолий лежали на диване в обнимку, смотря какой-то фильм, рука Корчного скользнула под свитер Карпова. По телу юноши пробежались мурашки, и его тело резко похолодело, словно температуру в комнате искусственно понизили на пару добрых градусов.       — Тебя впервые так трогают, малыш? — заметив чужую реакцию, со смешком спрашивает Виктор. Толя немо кивает и слегка хмурится. Разве ощущения должны быть такими? Оставляющими холод и ощущение тяжести в сердце? Разве они не должны быть обжигающими и распаляющими страсть? — Не волнуйся, я позабочусь о тебе.              Карпов сглатывает и старается убедить себя, что это лишь неопытность. Его никогда ранее не трогали в таком контексте, вот ему и непривычно. Однако чувство дискомфорта не уходит, а, наоборот, увеличивается, когда рука Виктора скользит вниз, обводя грудь и живот. Внезапно становится тяжело дышать.              — Пожалуйста, остановись... — слабо пробует Анатолий, его голос слабый и подрагивающий. Рука Виктора и вправду замирает, и Карпов облегченно вздыхает. Как оказывается, слишком рано.              — Почему? — хмурит брови Корчной и лезет ниже, более настойчиво. — Ты меня не любишь?              Язык во рту кажется тяжелым и заплетается, когда Толя старается пробормотать объяснение своему отказу. Тяжело не то, что двигать языком, а думать трезво. Мысли, словно рой пчел, заполняют голову, сбиваясь и смешиваясь в огромный клубок ниток, который, как Анатолию кажется, невозможно расплести.              — Я люблю тебя, правда.. — бормочет он наконец, сглотнув. Ком в горле давит на трахею, и дышать становится физически проблематично. Глаза щекочат слезы, и интерьер комнаты, ранее приносивший комфорт, резко становится чужим.              — Тогда в чем проблема? — фыркает мужчина и расстегивает пуговицу на брюках Анатолия. Карпова начинает трясти, и он еле находит в себе силы оттолкнуть Корчного.              — Пожалуйста, хватит. Я...я не хочу, — Виктор смотрит на Карпова хищно, и Анатолию от этого взгляда становится еще более неуютно. Хищные глаза наблюдают за Толей, и Корчной, наконец, придвигается ближе.              Он стирает большим пальцем слезы Толи и шепчет, губы трогает ухмылка:               — Ты такой красивый, когда плачешь. Поплачь для меня, малыш.              

***

                    Таль просыпается посреди ночи от телефонного звонка. Он зевает и, не проснувшись полностью, водит рукой по тумбочке у кровати вслепую. Найдя телефон, он просто тычет по экрану пальцами, пока не нажимает на кнопку "принять".              — Алло? — сонно бормочет он, даже не глядя на имя звонившего.              — Алло, Миша.. — голос Карпова Миша узнает не сразу. Обычно Анатолий звучит сухо и спокойно, его голос уверенный, а сейчас он откровенно дрожит. Движимый искренним беспокойством за друга, Таль вскакивает с кровати и прижимает телефон к уху:       — Господи, Толя! Ты в порядке? — обеспокоенно бормочет Таль, заваливая Анатолия вопросами из разряда "все хорошо?", "что случилось?" и так далее. Толя сначала молчит, приводя Михаила в еще больший испуг.              — Виктор... он... — слова даются Карпову тяжело. В горле все еще стоит ком, мешающий вздохнуть полной грудью. — он касался меня там, Миша... И я вроде должен почувствовать себя приятно, но я... мне было так неприятно... это должно быть так?              Михаил на слова Карпова сначала моргает, переваривая полученную информацию. Затем до него наконец доходит смысл слов, и его лицо вытягивается, выражая искренний и неподдельный ужас.              — Нет, Толя, это не нормально, Боже мой. Тебе должно нравиться... — У Миши у самого заплетается язык, и он невольно проглатывает пару букв, тараторя, — Ты сказал ему, что тебе не нравится?! Надеюсь, ты сказал... Сказал ведь?              — Сказал...              — И что он сделал?              — Сказал, что я выгляжу красиво, когда плачу.              Мишу аж как током пробило. Он замирает, даже не зная, что и сказать.              — Он сказал...такое?              Михаил смотрит в сторону. На другой линии звучит тишина. Видимо, Карпов в таком же шоке и непринятии, что и он.              — Боже мой, Толя, — в какой-то момент тишина становится утвердительным ответом. Михаил проводит пальцами левой руки по волосам, — Это ненормально и крипово.              — ...может быть, он так выражает свою любовь? — вопрос звучит больше неуверенно, чем уверенно. Таль вздыхает.               — Это немного больная любовь, Толь, — произносит Таль, поджимая под себя ноги. На языке крутится очень много фраз, но в отличие от Каспарова, что уже крыл бы Корчного благим матом, Михаил знает лучше. Здесь нужен более деликатный подход. Идти напролом — не вариант. Особенно с влюбленным человеком. — Давай я приеду к тебе?              

***

                    Михаил подозревал, нет, даже был уверен, что Карпов не хочет, чтобы Каспаров знал об его проблемах. Карпов и Каспаров часто вступали в перепалки и явно были не в лучших отношениях. Кто-то мог бы даже назвать их врагами, и Толя, очевидно, не желал, чтобы столь сокровенный секрет знал Гарри. Однако у Гарри и Миши был другой секрет от Карпова, и Таль считал нужным, чтобы азербайджанец знал, что происходит между Анатолием и Виктором, особенно, когда это касалось ментального здоровья первого.              — Позвонил, сказал, что его Виктор домогался и сказал, что он выглядит красиво, когда плачет. — пробормотал Миша, пряча лицо в ладонях. Вся эта ситуация с Карповым не на шутку пугала его.              — Чего этот старик ляпнул?! — воскликнул Гарри, и Мише пришлось напомнить ему, что нужно быть тише, чтобы их никто не услышал. Слухи об отношениях студента и профессора в ином случае разошлись бы быстрее чумы по сарафанному радио, а Михаилу лишь этого не хватало. — Да пошел он нахуй.              — Дай бог, — пробубнил Таль, одарив Гарри уставшим взглядом. Оба на пару мгновений замолчали. Тишина между ними была тяжелой и полной напряженности настолько, что ее, казалось, можно было резать ножом.              — Да Виктор его не любит даже, — разорвал тишину Каспаров, заработав у Таля вопросительный взгляд, под которым азербайджанец выпрямился и поспешил объясниться: — Не любовь это, я тебе так скажу. У Виктора более коварные планы.              Михаил приподнял бровь, желая поспорить, но в конце все же решио промолчать, позволив другу продолжить:              — Корчной его не любит даже, — напряженно пробормотал Гарри, отведя взгляд и нервно стуча пальцами по поверхности стола.              — И к чему тогда весь этот цирк? — интересуется Михаил, не вытерпев.              — Сломать он его хочет, — выпаливает Гарри столь неожиданно, что брови Миши ползут вверх. Латвиец молчит, кажется, обдумывая эту точку зрения, — Ты же знаешь Толика. Крепкий орешек. Несмотря ни на что всегда собранный и спокойный, хоть кричи, хоть оскорбляй его в лицо. А Корчной любит таких... Ну, как профессор психологии. Поиграть хочет и сломать. Для него это такая игра.              Михаил мычит и кивает.              — Я еще раньше замечал, что Виктор на него как-то холодно и хищно поглядывает, да молчал, — Гарри слегка краснеет.              — Ты ревнуешь, — пожимает плечами Таль, прекрасно зная о влюбленности Гарри в Анатолия. Машет рукой, призывая продолжить и поделиться наблюдениями.              — Ревную, — нехотя признает. — Но не в этом дело. Просто Корчной этот... Мутный. И опасный. Ядовит, как гадюка, и медленен, но смертоносен, как удав. Он к Карпову медленно подступается, старается не спугнуть: знаешь же нашего Толю — чуть что, почует опасность и сбежит. Да и как игра для него это. Какая-то изощренная. Довести он Карпова хочет и сломать собственными руками. И момент для этого отличный подобрал.              Каспаров приблизился, наклонившись и перейдя на заговорчищеский шепот: — Помнишь же, что у Карпова отец умер недавно?              Таль кивает. Как не помнить. Карпов убивается до сих пор.              — Так вот, Карпов с отцом очень близок был, и фигура отца даже после его смерти остается очень важной в его жизни.              — Намекаешь, что он отца заменяет? — спрашивает Михаил, подхватывая чужой ход мыслей.              — Да! Отец Толи же был какой: спокойный, заботливый, советом поможет. Вот Корчной под него и косит, а убитый горем Толя к нему тянется. Михаил переводит взгляд в сторону и обдумывает.              — Звучит складно.              — Вот, — кивает Гарри немного возбужденно, будучи счастливым, что он смог наконец-таки поделится наблюдениями с кем-то, — отношения эти никогда здоровыми не будут. Толю пора спасать. Виктор не остановится, пока не доведет его.              Михаил вздохнул и кивнул:              — Только как? Сам ведь говорил, что Карпов в Корчном отца видит. Отпускать он явно не намерен.              Плечи Гарри напрягаются, и он хмурится, прикусывая губу.              — Не знаю.              

***

                    Пары тянулись сегодня особенно долго. Каждая минута казалась вечностью, и Анатолий еще никогда так сильно не хотел вернуться домой и, предпочтительно, в объятия любимого человека. На душе скребли кошки, а в горле застрял ком.              Ноги едва несли его к уборной. Мир вокруг него вращался с каждым неловким движением; казалось, тело не слушалось. Картинка перед глазами смазывалась.              Хлопнув дверью за собой не столь элегантно, Карпов резким движением прижался к раковине. Руки нашли холодный и заляпанный фарфор (в туалетах вообще кто-то когда-нибудь убирался?), а глаза — зеркало. Взгляд был стеклянный, расфокусированный.              — Господи, — тихо пробормотал Анатолий, не сгибающимися пальцами потянув за кран и окунув ладони в ледяной воде. Умыв лицо водой, Карпов вновь покосился на собственное отражение. Взъерошенные волосы, мешки под глазами, бледная кожа, выраженные из-за отсутствия нормального питания в последнее время скулы — Толя выглядел, мягко говоря, нездорово. А то и понятно: последний месяц юношу мучила бессонница (а, когда ему все же удавалось заснуть, он видел кошмары и впоследствии просыпался в холодном поту, задыхаясь и не на шутку пугая спящего рядом Виктора) и потеря аппетита. Единственной отдушиной был Корчной, всегда готовый принять студента в свои крепкие объятия. К слову о нём...              Карпов выудил из кармана брюк смартфон дрожащими пальцами. Те не слушались и то и дело промазывали по цифрам, когда Анатолий старался ввести пароль для разблокировки. Когда у него все же с горем пополам удалось разблокировать телефон, в строке всплывающих уведомлений он заметил сообщение от Виктора:              "У тебя ведь закончились пары? Ты где?"              Толя вздохнул и, нажав на кнопку "ответить", напечатал:              "Я в порядке".              Наглая ложь. Ответ пришел незамедлительно:               "Я же вижу, что нет. Не ври мне".              Карпов про себя подавил улыбку: Корчной его так хорошо знает. Порой Анатолию было тяжело обращаться к другим за помощью, и ему было легче отмахнуться, сказав, что все нормально. Было немного стыдно, что Виктор так легко читает его как книгу, однако теплое ощущение в груди явно перевешивало этот самый стыд.              Из раздумий Анатолия вывел тихий звук пришедшего уведомления, разрезавший тишину:              "Я иду домой. Жду тебя".              

***

                    Анатолий спокойно брел по коридору, направляясь к выходу из университета. Голова была забита приятными и расслабляющими мыслями о совместном отдыхе с Виктором.              Погруженный в собственные мысли, Толя не услышал торопливых шагов за собой. В себя пришел он лишь тогда, когда его плечо сжала крепкая ладонь, с силой развернувшая его лицом к человеку, потревожившему его.              Темные кудри, обрамляющие лицо бронзового оттенка. Шоколадные глаза, впившиеся в него, словно стараясь заглянуть в его душу; густые брови, сложившиеся домиком, явно выражая недовольство и беспокойство собеседника. Знакомый зеленый свитер в клеточку.              — Чего тебе надо, Каспаров? — выдохнул Карпов. Каспаров, дернувший его за плечо и явно желавший что-то обсудить, долго и напряженно молчал, поэтому пришлось брать дела в свои руки.              Каспаров, пребывавший в каком-то трансе и с дотошной внимательностью рассматривавший карповы глаза и лицо, наконец подал голос:               — Ты...куда? Карпов моргнул. Каспаров ответил тем же.              — Как понять "куда"? — пробубнил спустя секунду молчания Толя. Он скинул ладонь со своего плеча и фыркнул, сложив руки на груди. С губ сорвалось тихое фырканье. — Домой, очевидно. Или ты думаешь, что я обычно ночую в универе?              Анатолий начинал медленно закипать. Каспаров сам по себе вызывал у него раздражение, а в этой ситуации так подавно. Сам окликнул, дотронулся, а теперь стоит как истукан, задавая глупейшие вопросы. И это надежда факультета международных отношений? И что только господин Ботвинник в нем нашел.              — Я имел в виду... — произнес Каспаров и сделал шаг навстречу. Их лица теперь были в сантиметрах друг от друга, и, чтобы взглянуть в глаза Каспарову, Толе невольно приходилось задирать голову. — Ты идешь домой...к нему?              Взор, которым Анатолий одарил Гарри, был явно недобрым. Более того, если бы взгляды могли убивать, то азербайджанца бы уже давно вынесли из университета вперед ногами.              — А тебя, извини, это каким образом касается? — Вежливости, коей был знаменит Карпов, в общении с Каспаровым и след простыл. Последним, что хотел обсуждать с Гарри Анатолий, были его отношения с Виктором. Не его, извините за выражение, собачье дело.              — Таким, — фыркнул младший и закатил глаза. — Твои отношения с этим... стариком аморальны. Он не должен встречаться со своим студентом.              Ну, началось.               — Каспаров, а не пойти-ка бы тебе нахуй? — От чужого сквернословия брови Гарри поползли вверх: несмотря на свою неприязнь к азербайджанцу, Карпов никогда не позволял себе нецензурно выражаться, тем более открыто посылать его к черту.              — Толя, ты чего? — Каспаров попытался коснуться чужого плеча вновь, но был встречен резким отказом: Карпов вывернулся из чужой хватки и сделал шаг назад.              — Не трогай меня, — с губ Толи сорвалось рычание, — и не смей говорить о Викторе в таком тоне.              Выражение лица Гарри было красноречивым: тот замер, как олень в свете фар. Между парнями повисла гробовая тишина. Воздух, казалось, был наэлектризованным, и напряжение по ощущениям можно было резать ножом.              — Карпов, с тобой все в порядке? — Гарри наклонился вперед, внимательно рассматривая его, и от этого взгляда Карпову стало неуютно. — Ты хоть видишь, как плохо он на тебя влияет? Очнись, Толя!              Азербайджанец потряс его за плечи, немигающим взглядом смотря ему в глаза. — Ты бы никогда не сказал мне нечто подобное раньше.               — Хочешь сказать, Виктор не прав насчет тебя? — парировал Карпов. Невольно вспомнилось, как одним спокойным вечером он лежал на кровати с Корчным, пока тот, гладя его по волосам, говорил ему, насколько Гарри самоуверен и груб.              "Он такой раздражающий", — отозвался мужчина. Его губы были прижаты к уху Карпова, посылая с каждым словом дрожь и мурашки по его спине. "Не разговаривай с ним. Ради меня. Это для твоего же блага. Я ведь не пожелаю тебе общаться с нехорошим человеком, да?"              — Толя, ты… — Гарри аж опешил. Сердце больно кольнуло. Каспаров предполагал, что влияние Виктора на Анатолия будет велико, но не настолько. Грудь заполнила обида, и Каспаров ляпнул, не подумавши: — Он же просто использует тебя, а ты, глупый, ведешься!              Глаза Карпова расширились, и Каспарова словно прорвало на пламенную речь. Слова полились из его рта, будто вода из прорвавшейся плотины.              — Хватит скорбить по умершему отцу и искать его фигуру в ком-то другом! — в конце голос Гарри невольно дрогнул, когда он осознал, что выпалил. В глазах напротив Каспаров легко прочитал сначала удивление, затем обиду, а после безразличие. Выражение лица Анатолия похолодело, а пламя в его глазах сменилось ледяной яростью и ненавистью.              — Пошел ты к черту, Каспаров, — зло прорычал Карпов и, развернувшись, ушел в противоположное направление.              

***

      Тишина в комнате была оглушающей. Единственным звуком, разрывающим ее, было тиканье часов на стене.              Карпов лежал на кровати, пустым взглядом глядя в потолок. Помещение было погружено в темноту: время было уже позднее, и солнце давно зашло за горизонт. Рядом валялся телефон, одновременно и спасение, и груз, давящий на плечи.              Анатолий лениво потянулся к смартфону, уставший и вымотанный морально. При включении свет ударил в лицо юноше, и он рефлекторно прищурился. Вскоре глаза привыкли к яркости, и Карпов видел перед собой знакомый интерфейс приложения для общения. Тишина. Ни одного сообщения. Ни от кого.              Отправленные Талю сообщения висели непрочитанными, ровно, как и пара других в чатах с другими друзьями. Толя тихо вздохнул. В груди поселилось прохладное чувство, столь липкое и неприятное, грозящееся поглотить полностью.              Анатолий бросил телефон на кровать и сам поднялся. Ноги поволокли его на кухню, где он мог бы выпить воды или чаю, чтобы успокоить нервы. Щелкнув по кнопочке на электрическом чайнике, Толя облокотился на столешницу. В груди было ощущение пустоты, всепоглощающей и обезоруживающей. Это было не апатия, совсем нет. Апатия была более сухой, это же чувство было более сырым и влажным, пропитанным отчаяньем. При апатии не возникало такого желания вырвать себе волосы или выколоть глаза, лишь упасть в постель и никогда не подниматься.              С губ Анатолия сорвался тихий вздох, и он опустился на стул. Дышать было тяжело, голова была забита навязчивыми мыслями, от которых, казалось, было невозможно скрыться. На месте не сиделось, хотелось нарезать круги по комнате, найти позу, зацепиться хоть что-то, что могло бы помочь и вытащить его из этого состояния агонии.              Топая ногой, Карпов ждал, когда чайник закипит. Каждая секунда тянулась вечностью. Наконец, когда вода в чайнике начала бурлить и выходить из носика паром, Анатолий убрал чайник с подставки и залил чайный пакетик в кружке кипятком. Помакав чайный пакетик пару раз и придав жидкости в кружке темный оттенок, юноша выбросил заварку в мусорный пакет и залил чай молоком.              Чай на вкус горчил. Карпов нахмурился и поставил кружку на стол, стараясь усмирить рой мыслей в голове. К сожалению, чай, так часто служащий ему спасением, в этой ситуации не помог, и, наоборот, отдавал горьким послевкусием, что напоминало о ментальном состоянии юноши.              Корчной не пишет в последнее время. Морозится от Карпова, отвечает на сообщения сухо и через раз, иногда и вовсе оставляя реакции без нормального ответа. Обычно Виктор писал много и часто. А тут будто избегает как чумы.              Анатолий закрыл лицо ладонями, устало вздохнув. Что он сделал не так? Ведь только недавно Корчной целовал его и говорил, как сильно любит. Что случилось сейчас? Был ли холод с его стороны обусловлен его ревностью? Или тем, что Карпов не сказал ему в тот раз, куда направляется?              Толя потер переносицу. Быть может, дело в нем. Другие ведь тоже не пишут. Таль сегодня весь день игнорирует сообщения, с Каспаровым у Карпова и вовсе попортились отношения (он уверен, что Гарри затаил на него глубокую обиду), со Спасским же Анатолий не общался уже длительное время, так как оба были заняты подготовкой к экзаменам. На душе было неспокойно. Ощущения были странные, но от этого не менее неприятные: тревожность, словно буйное море, накатывала волнами. В моменте Карпов мог торопливо и отчаянно вздохнуть, словно утопающий человек, борющийся за столь ценный кислород, а в следующем задохнуться и ощутить, как сердце пропускает удар.              Пальцы зарылись в волосы, и Карпов потянул себя за них, стараясь отрезвиться. Тревога обезоруживала, и, честно говоря, Анатолию хотелось на стенку лезть от отчаянья и безысходности.              Тем вечером Толя заплетающимися пальцами строчил Корчному длинное сообщение, в котором сердечно извинялся за собственные ошибки и обещал впредь больше ни с кем не общаться, не предупредив Виктора заранее.              

***

                    — Вот видишь, Толенька? — пробормотал Корчной в шею Толи. По спине пробежались мурашки, и Толя, издав судорожный вздох, впился ногтями в чужие плечи. "Наконец-то", — кричало что-то внутри, ощущая столь нужное человеческое тепло. То, насколько Анатолий был нуждающимся, у Виктора вызвало смешок. Мужчина провел пальцами по ребрам Анатолия, и тот затрясся, однако руки с Корчного не убрал, а, наоборот, прижался лишь ближе.              — Тебе никто не нужен кроме меня, правда? — горячее дыхание опалило чувствительную кожу, и Карпов отчаянно закивал, так, словно вся его жизнь зависела от этого. Возможно, и зависела. Дни, когда Корчной игнорировал его и отвечал с холодом, были наравне с адом, с самым ужасным и бесчеловечным наказанием. — Ну, вот, хороший мальчик. Признавать свои ошибки не так тяжело, да?              Карпов смутно помнил, как судорожно печатал Виктору сообщения, в которых изливал душу и извинялся. В тот момент никакая гордость не была важна. Ну и что, что поначалу Карпов думал, что выходить погулять с другом на полчаса, не сказав Виктору об этом, это ерунда? Совершать ошибки — это нормально! Главное, что Анатолий понял, что ошибся, и попросил прощения! Корчной ведь старше, он лучше знает, что "правильно", а что — нет.              — Я люблю тебя, Толенька, — чужие губы прижались к его, и Карпов издал тихий всхлип. Наконец! Он так скучал по прикосновениям Корчного. Он не мог без них жить, с ума сходил без них.              — Я тоже тебя очень, — всхлипнул Толя, целуя Виктора в ответ и хватаясь за него как за спасательный круг. — Извини еще один раз, что так сглупил. Я не нуждаюсь ни в ком кроме тебя. Честно. Только прошу не оставляй меня впредь.              Виктор тихо усмехнулся и притянул Анатолия к себе за бедра, усадив на свои колени. Мальчик выглядел так красиво с его заплаканными глазами, покрасневшими губами и отчаянным взглядом, так и молящем о внимании и прощении. Вид был такой, что Корчной мог к этому пристраститься.              — Если пообещаешь больше меня так не расстраивать, — мужчина провел большим пальцем по чужой налившейся кровью губе.              — Обещаю, — пробормотал Толя, прижавшись к мужчине ближе. Его пальцы поднялись с чужих плеч и обвились вокруг Викторовской шеи, притягивая его ближе. Анатолий хотел раствориться в Викторе, стать с ним единым целым. Одна только мысль об очередном расставании казалась невыносимой.              — Умничка, — Виктор скользнул пальцами под чужой свитер, заработав у другого довольный вздох и нуждающийся стон. — И прекрати общаться с этим своим "другом", ладно?              — Хорошо.              

***

             — Миша, ты понимаешь, что Корчной ненормальный?! — срываясь на крик, произнес Гарри. Сидящий напротив Михаил выглядел, мягко говоря, мрачно.              — Ну, а что ты от меня хочешь? — прошипел Миша, потерев переносицу. Эта ситуация не отдавалась у него в груди теплотой, и он был бы рад избавиться от Корчного, однако в этой ситуации у него были связаны руки. Каспаров считал, казалось, совсем иначе. — Подойти к Карпову, вырвать у него из рук телефон и заблокировать Корчного самому? Или погладить Толю по волосам и сказать: "ну чего ты, Толенька, не встречайся ты со своим профессором"? Так ты это себе представляешь?!              Оба юноши были на взводе. Оба хотели помочь своему другу, но не знали как. Гарри фыркнул. Голос парня погрубел, и его южный акцент стал более явным:              — Сделай что-нибудь! Ты же его друг!              Миша цокнул языком и зло глянул на Гарри исподлобья.              — Ну, скажи мне, что мне сделать?! — Тон Михаила приобрел отчаянные нотки, — Как и ты, наехать на Карпова? Чтобы он точно также послал меня к черту, и я тогда уж точно ничего поделать не смог?              Плечи Каспарова слегка расслабились и с тихим вздохом опустились. В его шоколадных очах читалась агония и беспомощность. Наблюдая за искренними душевными метаниями друга, Михаил встал с насиженного места и подошел к азербайджанцу, опустив ладонь на его плечо.              — Пойми, Гарри, я хочу помочь Толе столько же, сколько и ты. Однако криками и наездами эту проблему не решишь. — Миша взглянул в глаза Гарри; его взгляд был столь пронизывающим, словно он заглядывал в саму душу парня, — Толя просто перестанет мне доверять. Корчного он любит, нет, даже не так... От Корчного он зависит и уж точно просто так его не отпустит. Если я встану между ними, то Толя просто начнет считать меня своим врагом, и достучаться до него уж точно не получится. В делах амурных нужен более деликатный подход, особенно, когда парень твоего друга — козел.              Азербайджанец вздохнул и понимающе кивнул. Боль в груди была острой и обезоруживающей. Еще никогда Каспаров не ощущал себя настолько беспомощным и не способным что-либо сделать. Для человека, привыкшего брать желаемое нахрапом, это был вдвойне сильный удар.              

***

             — Я видел тебя после пар с другим профессором, — повысил свой голос Толя. Его глаза были полны отчаянья, обиды и ненависти.              Виктор, с другой стороны, выглядел совершенно спокойно и невозмутимо. Это спокойствие лишь разожгло чужое недовольство и раздражение.              — Виктор, я требую объяснений! Я видел, как ты проводил его до машины, держа ладонь на его пояснице!              Карпов обычно был человеком, отличающимся рациональностью и хладнокровностью, но в этот раз он словно с цепи сорвался. Подошел ближе к Корчному и, сжав пальцы в кулаки, заглянул ему в глаза.              — Да, мы с ним переспали, — спокойно заявил Виктор. Анатолий застыл. Его словно ведром холодной воды окатили.              — Ч-чего? — пробормотал он, глядя на Виктора ошарашенно и застыв как олень в свете фар. Корчной, словно рассказывающий прогноз погоды, а не делящийся деталями своей измены, будничным тоном ответил:              — Переспал с ним, — пожал плечами, как ни в чем не бывало. Слова прозвучали как удар под дых. Карпов аж воздухом поперхнулся.              — Ты...изменил мне? — тихим голосом пробубнил он, все еще приходя в себя от подобного заявления.              — Да. В горле застрял ком, а глаза невольно защипало.              — Ты...не мог...не мог ведь, — по щекам Карпова потекли слезы. Тело задрожало, и Анатолий приобнял себя руками.              — Мог, — твердо ответил Корчной и сделал шаг вперед. Карпов же, наоборот, отшатнулся. Впрочем, Виктор на одном шаге не остановился и твердой и размеренной поступью шел вперед, загоняя Толю в угол. Весь ужас ситуации Карпов осознал, лишь ощутив спиной твердую и холодную поверхность стены. Он сглотнул.              — Толя, ну ты чего, — голос Корчного приобрел сладкие нотки. И, если раньше Карпова они завлекали и притягивали, то сейчас вызывали липкое отвращение. — Малыш, ну не обижайся.              Корчной поцеловал его в челюсть, и Анатолий едва подавил рвотный позыв.              — Ну-ну, посмотри на меня.              Толя покачал головой, и тогда Виктор повторил более твердым и не терпящим отказа тоном:              — Посмотри на меня. Живо.              Карпов нехотя взглянул на Виктора и стиснул зубы. Корчной расплылся в сладкой улыбочке и обхватил его подбородок пальцами, наклонив его голову так, как мужчине было удобнее.              — Малыш, ну ты чего обижаешься? Ты ведь не держишь на меня обиды.              Анатолию впервые за жизнь захотелось плюнуть в человека. Даже самые раздражающие люди не вызывали у него такого возмущения и ненависти.              — Толь, ну ты же знаешь, что без меня ты — никто, — Толя аж растерялся от подобных слов. Виктор же, подбадриваемый отсутствием ответа (Анатолий был слишком возмущен, чтобы вымолвить хоть слово), продолжил свою пламенную речь: — Ты нуждаешься во мне, зависишь от меня.              — Я могу играться с тобой, как с игрушкой, но ты все равно приползешь обратно, — по спине Карпова пробежались мурашки, а кровь в жилах застыла, — Я тебе нужен как воздух, без меня ты не сможешь. Ну а как же? Кто подарит тебе эту любовь, кто утрет твои слезки?              Глаза Виктора потемнели, а губы тронула ухмылка.              — Я хочу сломать тебя, Толь. Хочу показать тебе твое место, смешать тебя с грязью. Почему ты подумал, что заслуживаешь любви? Ах, дорогой мой, скажи спасибо, что хоть кто-то обратил свой взор на тебя.              Анатолий не мог произнести ни слова. Был ли Корчной прав?              — Скажи спасибо, что я с тобой, — Корчной промурлыкал и поцеловал его в краешек губ. — Ну же, это не тяжело. Спа-си-бо.       Карпов сглотнул.              — ...спасибо.              — Хороший мальчик, — Корчной поцеловал его в губы. Анатолий хотел было воспротивиться, но мужчина больно дернул его за волосы, сорвав с его губ стон, полный боли. Воспользовавшись тем, что губы Анатолия приоткрылись, Виктор скользнул языком в чужой рот и углубил поцелуй против воли юноши. Поцелуй был грубым и жадным. Карпов старался сопротивляться, однако Виктор явно обладал физическим преимуществом. Отстранился от бедного юноши мужчина лишь тогда, когда им обоим не хватало воздуха, и Толя, задыхаясь, начал бить его по плечу.              — Запомни, — пробормотал Корчной, проведя большим пальцем по мокрым из-за небрежного поцелуя губам, — ты мой. Кроме меня ты больше никому не нужен.              Анатолий со всхлипом кивнул.