Мякоть арбуза 🍉

      Все вокруг кружилось: кружился тёмный ночной лес, кружились покосившиеся здания, — он, не помня себя, дошёл до своего корпуса, взобрался по ступенькам, которые так и норовили влажно выскользнуть из-под ног, и, найдя почти вслепую свою скрипучую кровать, задыхаясь, рухнул разгорячённым лицом в подушку.       Сердце сильно стучало. Он стянул с себя одежду и накрылся одеялом с головой. Вот так. Удушающая духота и жар. 
      Вдруг услышал громкий шёпот Славы:       — Она не пришла?       — Слав, съебись, умоляю! — полугромко, протяжно завыл Андрей.       Тяжёлый сон то приходил, то исчезал, как обманчивая дымка: только он шевельнёт рукой или ногой — и сна как ни бывало. Так и ворочался с боку на бок, и вот уже Слава засопел, и кто-то из мальчишек даже всхрапывал, а Андрей всё не мог провалиться в сон, как будто заснуть — само по себе немыслимо. Он должен понять, объяснить всё себе… но он ничего не понимает, падает с обрыва в черноту, снова и снова прокручивая события дня в памяти. На ум всплывают последние мгновения их близости: как Марат касался ладонью его бедра в душевой, как он тянулся к его губам, его жаркое дыхание, то, как он жадно смотрел на него в воде… Нет… не может быть, чтобы так… Но сомнения, словно тёмные грунтовые воды, просачиваются в его ум, затопляют всё бесповоротным отчаянием. Неужели Марат поверил?.. Андрей даже не мог додумать свою мысль до конца — завершить её означает окунуться в такую бездну, от осознания которой к горлу подступает нервная тошнота.       Он заворочался опять. Только под утро, уже когда рассвело, он смог забыться коротким прерывистым сном, тем самым, в котором до конца нет уверенности — был ли он на самом деле. Он мог предположить, что он всё-таки спал, только по обрывкам странных картин, где он тонет и тонет в чёрной озёрной воде, цепляясь за Марата, ища в темноте его губы; но Марат выскальзывает из его рук, и течение воронкой засасывает Андрея вниз, и вот что-то уже обхватило его ноги склизким и холодным, тянет его на дно, а в грудь входит мягкое и чавкающее щупальце боли, облепляет его сердце и лёгкие плотным кольцом. Он задыхается. Он хочет закричать, но не может.       Кто-то трясёт его за плечо. Андрей с облегчением выдыхает, оглядывается — он весь мокрый, испарина на спине, мокрая простыня под ним выбилась из-под матраса и сбилась по центру.       Слава взволнованно сказал: 
      — Андрей, вставай, завтрак сейчас уже будет… 
      — Я не пойду. 
      — Куда это «не пойду»? — Ильяс ворвался в комнату. — Вставай давай! Барин, что ли, чтоб тебя ждали все?!       Внезапная мысль осветила надеждой: что если Марат просто из-за чего-то задержался, загулял до полуночи где-то, а сейчас на завтраке он будет там?       Андрей рывком сел на кровати, прижал свои растрепанные во все стороны волосы и наспех оделся.       Да, пусть помятый, лицо опухшее, но какой есть — говорил его вид, когда он бросал на Валю наглый взгляд. Она осуждающе смотрела на него, цокая языком.       Безотрадное серое утро качало ветром верхушки деревьев. То, что ночью казалось зловещим, тревожным, сейчас казалось Андрею просто лишним и пустым.       Весь большой некогда лагерь вдруг увиделся ему маленьким и до боли наивным, как детская игра. Лишённым смысла. Что он здесь делает? Что они все здесь делают? — он опередил весь отряд и вдруг оглянулся на лица позади него. Бессмысленные глаза, уродливые прорези вместо рта. Руки. Такие длинные, бесполезные руки…       Слава дотронулся до его плеча:       — Андрей, тебя трясёт. Ты чего?       — Всё нормально… — глаза Андрея приковались к большой чёрной туше ворона, который сидел на спинке скамейки у столовой. Весь отряд уже зашёл внутрь, один Андрей остался стоять как заворожённый. Смотрел немигающе на птицу. Она наклонилась вперёд и прокаркала, но грудной, корябающий звук был похож на рык. Андрею показалось, что то ли воздух вокруг дрогнул, то ли его голова чуть закружилась. Он с трудом оторвался и поплёлся за Славой в столовую.       Скребущий и звенящий шум нескольких десятков вилок, ложек, стаканов оглушал лавиной. Андрей, не глядя, приземлился за чей-то стол и только потом понял, что это стол с девочками. Катя, с собранным на затылке гладким чёрным хвостом, глядела на него прямо и с вызовом.       — Андрей? Ты что здесь забыл?       — Тебя спросить, — ответил он грубо. У него не было настроения играть в эти игры. Он подвинул к себе стакан с чаем и резко из него прихлебнул. Обжёг нёбо.       Катя замолчала, закусила губу.       Андрей подпер голову рукой и уставился на жёлтый квадратный брусок масла в каше. Тот противно подтаивал и пузырился. Андрея замутило.       — Ты Вале рассказала вчера? Про Марата? 
      — Ну я, — сильным, полным голосом ответила Катя. 
      — А ответь мне: нахуя?       Она замолчала и уставилась на него. 
      — Потому что мне плохо на танцполе стало? — продолжил Андрей. 
      — Потому что вы купались там, где нельзя, — холодно и невозмутимо отрезала она. Ее голос чуть дрогнул, но она выпрямилась: — Правила для всех одни.       Андрей долго смотрел на неё:       
— Мне тебя просто жаль, — проговорил он въедливо.       После завтрака он направился обратно в корпус. С серых облаков начал накрапывать по щекам мелкий острый дождь.       Весь лагерь был словно в дымке; тусклые цвета, которые раньше бы показались ему нежными, сейчас вызывали только усталое желание закричать.       Несмотря на то, что солнца не было, в воздухе висела тяжёлая духота, и даже морось не помогала. Он чувствовал себя грязным, потным и липким. Он ненавидел это чувство. Первым делом после завтрака он пошёл в душ.       Ледяная вода из ржавого крана струилась по его телу. Он подставил ей лицо. Долго стоял, пока тело почти не превратилось в онемевший кусок плоти, а холод не пробрал до костей. Он не знает, что делать со своей жизнью, промелькнуло у него. Почему всё так?!       Шорохи и шаги за спиной заставили его напрячься, он машинально выключил воду и потянулся за полотенцем. Обернулся, почему-то бессмысленно надеясь, что это Марат.       Слава.       — Ты мыло забыл, Андрей. — Слава протянул ему белый брусок.       
— Спасибо. — Андрей задержал свой взгляд на Славе. — Как ты узнал, что я здесь?       
— Я шёл за тобой.       
— Зачем?       Слава замолчал. Включил кран и начал снимать с себя одежду.       Андрей напряжённо следил за его движениями.       Слава зашёл под душ. Его тонкие плечи дёрнулись от сильных и острых струй воды. Андрей уже намылился и протянул мыло обратно.       Слава продолжал глядеть на него, будто хотел что-то сказать.       — Слава? Что?       Андрей вдруг почувствовал в этой тишине, как что-то больное происходит. Он невольно перевёл взгляд на пах Славы и увидел, что его член начинает набухать и подниматься.       — Слава…       Андрей отвернулся смущённо. Что происходит…       — Я слышал, о чём ты говорил с Катей. Ты не с ней виделся ночью.       — Слав… я ночью ни с кем не виделся, — Андрей уставился на цементные швы серого кафеля на стене.       — Я всё думал тут, Андрей…       Андрей выключил воду, обернулся полотенцем и посмотрел на него в упор. Слава запнулся.       — Передай полотенце, пожалуйста? — сказал Слава.       Андрей застыл. Затем медленно протянул ему полотенце. Слава стоял лицом к стене, и Андрей не мог увидеть его лица.       — Короче, Славк, такое бывает, не парься — вообще ерунда. У меня каждое утро такое, и что? — Андрей говорил словно самому себе. Странное чувство, что он впустую сотрясает воздух.       Слава вытер полотенцем волосы и обернул его вокруг бёдер.       — Мне помощь нужна. Ты можешь? — сказал Андрей.       Слава резко повернул голову.       Хм… лицо почти красивое… только сейчас заметил Андрей. Что-то было в этом лице… такое покинутое. Почему-то захотелось сказать ему какие-то теплые слова.       — Какая помощь? — спросил Слава не своим, а каким-то надтреснутым голосом.       — Позвонить мне надо. И чтоб никто не знал.       — Это нереально, Андрей… тут нельзя так… — Слава протянул с укоризной и помотал головой.       Повернулся уже полностью, и Андрей заметил синяки под его глазами.       — Слав, ты тут знаешь всё, мне правда нужно. Межгород. Казань.       — В кабинете директора разве что есть телефон… Можно попробовать… во время обеда, — его голос теплел, оттаивал. Становился как прежде.       Андрей кивнул и стал одеваться.

***

      Он рад был наконец-то остаться одному по пути на обед. Слава и его странный взгляд назойливо наводил его на мысли… нет… не может такого быть… Ему мерещится… Но новое открытие уже расползалось по сознанию Андрея и делалось чем-то объективным — как он сразу не увидел?.. Слишком был занят. Маратом.       Марат. Ноющая зубная боль в сердце. От неё нет таблетки.       Он позвонит ему, тот снимет трубку, и всё будет как раньше.       Непременно будет.       Но как? Как — которое «раньше»? То, где он его знать не хотел? Избегал? Спускал с лестницы? Бросал трубку?       Всё это с Андреем у него не по-настоящему… любил и любит он только Айгуль.       Ну а как же тогда то самое? В воде? А ничего! Он просто поцеловал его, а Андрей всё сам надумал. А Марат, может, это туда даже и не вкладывал. Просто развлекался с ним как хотел… Наслаждался временем в скучном лагере. С детства — игрушки какие захочешь: поиграл в группировки, теперь играет в комсомол… Вот и Андрей — стал для него новой игрушкой.       И при этом при всём, даже допуская всё это, Андрей сгорал внутри — всё ныло по Марату и его прикосновениям, его голосу. Окунуться в его запах, забраться ему под кожу. Под рёбра. Остаться жить там.       Позвонить. И будет проще. Будь что будет. Уже всё равно.       Когда он увидел за обедом, как директор всем весом плюхнулся на стул, который под ним жалобно качнулся, то Андрей понял что пора — подорвался с места и, сделав вид, что он буднично направляется к туалету, выскользнул из столовой.       Проскочил два кирпичных хозяйственных здания, нашёл нужную дверь и поднялся на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Слава уже ждал там, держал незаметно пальцами дверь к директору открытой.       Андрей проскользнул внутрь кабинета.       — Чисто повезло. Я остался в больничном отсеке, оттуда вышел и спрятался в шкафу директорском, пока тот в туалете был… палец прищемил… вот, — показал Андрею.       Тот схватил его за руку и стал трясти ее в признательности.       — Спасибо, Слав. Честно.       Андрей в два шага приблизился к чёрному дисковому телефону и набрал номер, который знал наизусть. Как много у него нулей в номере… так долго ждать.       Длинные гудки.       Кто-то взял трубку. Сердце застучало быстрее.       Дилярин голос произнёс бесцветно:       — Алло.       Андрей молчал. Слушал её дыхание пару мгновений. Потом заговорил на выдохе:       — Здравствуйте, это Андрей.       — Здравствуй, Андрей, — он не услышал привычной улыбки, с которой она всегда произносила его имя.       — А Марат… он… у вас? Можно его к телефону?       — Андрей, Марат сейчас… — она запнулась, — нет его дома, я скажу ему, что ты звонил… Извини, Андрей, я очень спешу сейчас…       — Мгмм, — промычал Андрей и ничего не успел больше сказать, как услышал короткие гудки.       Повесил трубку.       Вылазка оказалась бессмысленной, подумал он. От этого короткого разговора только больше вопросов, чем ответов.       Слава всё так и стоял в дверном проёме, вглядывался вдаль, в коридор.       — Так ты ему звонил? — он посмотрел на Андрея задумчиво. — Он твой друг, да? Просто мне показалось, вы не очень дружили…       Андрей дёрнулся как от какой-то пощёчины. Что-то кольнуло от Славиных слов. Сказал бы он это вчера — Андрей и бровью бы не повёл, но сейчас, не зная того сам, Слава угодил во что-то мягкое и открытое в Андрее.       — Больше. Больше, чем друг, — сам неожиданно для себя произнёс Андрей, смотря в окно на сад, который укутывала густая пелена дождя. Он услышал, как ливень барабанит по окнам и крыше.       — Больше? — Слава прикрыл дверь в коридор и облокотился на стену за спиной. — И как это, как это бывает? Как оно… когда больше? — его пространный, отрешённый голос звучал с задумчивой грустью.       Андрей помолчал и медленно ответил:       — Это очень больно, Слава.       Андрей почувствовал, что ему не хватает воздуха. Какая душная тут комната… глаза заблуждали бесцельно по кабинету. Вспомнил, как был здесь в первый раз, после того как Марат сказал ему, что они не друзья, и Андрей полез в какую-то пустую драку… Как же давно это было, кажется, как будто полгода назад. И вот этот гигантский красный герб над столом — краска отшелушилась, под ней — чёрный процарапанный металл. А на подоконниках всё те же засохшие фикусы в разноцветных горшках. Около окна лежала пара пыльных чёрных трупиков мух.       Почему? Почему он уехал…? И почему Андрей не спросил об этом Диляру?! Он разозлился сам на себя: ведь один вопрос — и стало бы так легче! Просто: «А почему Марат уехал?» Хотя… знает ли она наверняка? Если это то, чего Андрей боится, то Марат бы ей ничего и не сказал — это Андрей знал точно. Откуда-то был в этом уверен.       Слава сидел на корточках и грустно смотрел в пол, не двигаясь.       Андрей спросил:       — Слав? Ты чего?       — … А когда ты понял? Ну, про себя?       — Да всегда знал… просто признаваться себе в этом не хотел. — И затем глухо добавил, — а ты?       — А я этим летом.       Волна чего-то непрошеного — стыда, смешанного с виной и с сожалением, — накрыла Андрея:       — Блин, Слав… — но слова не лезли из горла. Он не мог ничего вымолвить, лишь дальше пытался собраться с мыслями. Но что? Что он ему сейчас скажет? Нет… хватит на сегодня… не может один покалеченный вылечить другого. Он остался сидеть. Не было сил ни на что.       Дождь за окном поредел. Реже доносились удары капель по крыше.       Андрей тяжело вздохнул.       — Короче, из-за меня ты сегодня ещё и не поел.       Слава хмыкнул. Андрей встал и протянул ему руку:       — Пойдём. Хоть немного хлеба перехватим. К тому же этот скоро вернётся…

***

      Захлопнув за собой дверь и пробежав несколько метров под дождём, они вошли в переполненный зал. Казалось, их отсутствие было никем не замечено.       Андрей не хотел есть. На десерт была фруктовая тарелка: ломтики зелёной груши и незрелые персики. Он взял один каменный, вонзил туда зубы — на вкус как бумага. Не смог прожевать и выплюнул. Он чувствовал, что голоден — в животе давно было гулко, но в то же время любая мысль о еде вызывала у него слабую тошноту.       Он придвинул компот из сухофруктов.       Заметил издалека Валю и Ильяса — они о чём-то переговаривались, глядя на него. Валя отделилась от своего места и подошла к нему.       — Где был, Васильев?       — В туалете.       — Полчаса?       — Да.       — Ну ладно… сегодня утром тебя тоже не было, ты всё пропустил: сегодня вечером играем в «Зарницу». Сразу после ужина.       — Можно мне не играть? Не хочу.       — Даже не обсуждается. Играют все! Это честь отряда!       Андрей смотрел на неё, как будто она из другой реальности. Или из другой реальности был он сам? Всё стало каким-то слоистым — смыслы, звуки, слова — наезжали друг на друга, толпились, теснили его со всех сторон, — как тогда утром у скамьи с птицей. Он потёр виски, чтоб отогнать это чувство. Увидел, как трясутся его руки. Надо всё-таки есть вовремя… он же совсем не ел ещё сегодня. Голова не болела, но периодически кружилась. Он взглянул на неё вновь: о чём она говорит? Какого отряда? Какая честь? Что за бессвязный набор слов?       — Хорошо, — успел вымолвить он, лишь бы она отстала от него.              Он потёр лицо руками, отодвинул от себя тарелку и направился к выходу. Скорей бы вернуться в корпус. Лечь в кровать. Ничего не надо больше.       — Псс, белобрысый! Марат сказал тебе это… передать, короч.       Андрей услышал голос Димаса за спиной.       — Что? — обернулся и застыл на месте.       Димас смотрел на него, словно что-то взвешивая в голове. Медленно откусил яблоко и только потом произнёс:       — Он уехал, сказал. — Димас долго пережевывал, так что во рту показались маленькие влажные кусочки. Андрею показалось это вечностью. — Пиздуй дальше.       Андрей пропустил мимо ушей наглый тон Димаса — сейчас было не до этого.       — Он сказал тебе что-то ещё мне передать? Или только это? Почему он уехал? Когда?       — Блядь, я тебе телеграф-телефон, что ли? Че сказал — то и передал! Уехал он с этим… кучерявым каким-то. С Казани…

***

      «Кучерявый с Казани.»       Андрей швырял вещи в раскрытую дорожную сумку.       Значит, всё.       Всё, как он боялся. И Марат наверняка был дома, когда он звонил. А мама его просто соврала. Поэтому и голос так дрожал.       Осталось выбрать момент. Как? Когда? Вроде здесь есть железнодорожная станция. А значит — и поезд до Казани.       Злость. Древняя, первобытная злость поднималась в Андрее, пока он искал по чужим тумбочкам в пустой комнате какое-то подобие карты. Где-то она мелькала… нашёл три рубля у кого-то. Без рассуждений сунул в карман.       Пальто — та личность, которая выросла в нём под влиянием Марата — набирала обороты. Он чувствовал, как эта ярость спасает его сейчас, растекается по венам, заменяя собой то жалкое и слабое, чем он был последние несколько недель. Вот от чего его тошнило весь день — от себя самого. Мягкотелый. Размазня. Повело… расслабило… покачался на волнах — и всё, да? Разомлел от Суворова? Забыл всё и всех? Опять угодил под его влияние?       «Забыл, Андрюша, как в автобусе прыгал?» — звенело в ушах.       Он для него всегда был и будет — тот, кто прыгает под его дудку, как заводная обезьянка. Звенит монетками в кармашках. Нет, блядь. Так не пойдёт.       Он найдёт его. Найдёт и заставит с ним разговаривать. Прижмёт его к стенке. Изобьёт, если надо. Кровью харкать у него будет — как тогда, у ДК. Он всё сделал правильно тогда. Блядь, с такими мажорами — да только так.       Андрей почувствовал себя неуязвимым. Сильным в полноте своей мощи. Он может раскрошить кому-нибудь бошку — как раньше. Давно надо было так. Боже, как хорошо — наконец-то не чувствовать себя слабаком. Давно забытое, пьянящее чувство.       Он закинул сумку за плечо и двинулся к воротам лагеря.