Мякоть арбуза 🍉

      В предпоследний день лета, когда солнце прожигало макушку — стоит только выскочить из тени, — Андрей, сплёвывая кровь, бежал на вокзал. В боку закололо, он остановился перевести дух. Обернулся — за ним всё ещё гнались хадишевские. До вокзала — совсем немного, рукой подать. Нельзя останавливаться. До поезда каких-то семь минут.       Чёрная олимпийка, наспех надетая, вся промокла от пота, место шрама снова чесалось, но, слава богу, по нему не заехали ноги Равиля. Андрей подбежал к проезжей части и, не обращая внимания на красный, двинулся зигзагами вперёд под оглушительные сигналы машин. Кто-то выглянул из машины и затряс кулаком, обкладывая Андрея матом, но всё было не важно — он оглянулся назад, и те трое, что за ним бежали, встали перед дорогой, высматривая его и пытаясь пересечь улицу.       Он вбежал в просторный холл вокзала и только тогда смог отдышаться. Чемодан с большей частью вещей так и остался валяться во дворе Ирины, где на него напали, но рюкзак остался при нём. Пробежав через толпу у касс, игнорируя осуждающие взгляды и цоканье языком, он добрался до залитого солнцем перрона и растерянно замотал головой, пытаясь найти нужные пути отправления.       Вдруг услышал резкий свист и знакомый голос:       — Андрюх! Сюда!       Марат стоял в дверях железнодорожного состава, свешиваясь телом наполовину. Диляра и Кирилл стояли рядом и махали ему, подзывая. Марат, как только завидел Андрея, пулей выскочил и бросился к нему, снял с него рюкзак и торопливо принялся спрашивать, заглядывая в лицо: «Кто это сделал? Как? …А там?» — Марат испуганно кивнул на шрам. Андрей поспешил его заверить сбивчиво: «Всё хорошо», — что было правдой лишь отчасти.       Они подбежали к двери, где стоял контроллёр. Андрей слабо представлял, как сейчас выглядит — залитое кровью лицо и грудь, грязные, извалявшиеся в пыли штаны. Диляра бросилась помогать ему зайти в вагон, причитать и поддерживать за локоть, но это было лишнее. Он уже знал, что успел, а остальное — не важно. Вагоновожатый проверил билет, чуть надорванный с краю, и обескураженно кивнул, механически повторил номер места и мотнул головой, пропуская. Как только они оба вошли в вагон, состав мягко тронулся в путь.       В плацкарте им достались две верхние полки напротив друг друга. Они сдержанно поздоровались с двумя другими попутчиками — крупная пожилая женщина и какой-то мужик в тюремных наколках сидели снизу. Марат равнодушно скользнул по ним взглядом и вытащил Андрея в тамбур.       — Что произошло? Кто? — спрашивал Марат без остановки, затаскивая Андрея в тесный туалет и открывая кран.       Андрей вымыл лицо и вкратце пересказал, что случилось. Походу сидели, ждали его. А может, и случайно зацепили. Ирина на службе, с ней и Юлей попрощался ещё утром. Марат принялся сокрушаться, что не заехал за ним:       — Я думал, она тебя проводит! Почему мне не сказал?       Андрей лишь мотал головой, пытаясь отдышаться:       — Да не важно уже, не важно…       Не так Андрей, конечно, представлял их будущее. Но всяко лучше, чем оставаться в Казани.       Тогда, несколько недель назад, в квартире Ирины Сергеевны ему пришёл в голову безумный план, и сейчас не верилось, что они смогли всё сделать. Было ещё утро, когда он сказал изнурённому ласками Марату, лежащему под ним:       — Я придумал, как нам уехать из Казани.       Марат слабо дёрнулся в его руках. Влажная кожа блестела в утреннем солнечном свете.       Андрей тихо продолжил, рисуя пальцем круги на груди Марата:       — Поступить в Суворовское… я уже был там на собеседовании… и… — Андрей осёкся, — завалил специально… но сейчас… мы можем поехать в Москву… или Питер… туда… и нас тут уже не будет… понимаешь? Ты же сам говорил про «уехать».       Марат уставился на него нечитаемым взглядом:       — Как у тебя просто всё, Андрюш…       Андрей понял, что он недооценил способность Марата включаться. Вновь послышались издевательские нотки. Но объятий Марат не разжал и руку его с себя не скинул.       — Там же медкомиссию пройти надо, нормативы по физре… я-то сдам… а ты? С твоей… — Марат не решался сказать это вслух. Просто провёл по его боку, слегка касаясь пальцами кожи.       — Я поговорил с Ириной…       — Ах, с Ириной… Ну да! Она же у нас генсек партии! — хмыкнул Марат, и Андрей тыкнул его под рёбра, накрыл его смеющийся рот своим.       — Ну нет… правда… давай попробуем? — сказал Андрей через какое-то время.       Получилось не совсем как ожидали. Вечером того же дня Марат позвонил — он переговорил с отцом, тот одобрил и сказал, что постарается помочь, Коневич же был не в восторге. Он и так порядком был раздражён, что Марат почти не появляется в цехе, а теперь Марат и вовсе захотел уехать.       — Уебан твой Коневич, я всегда это говорил… — сказал Андрей в трубку так тихо, чтобы Юля не услышала.       — Андрюх, ну… значит, без него. А ты… как?       Висеть на телефоне после того, как Марат уходил, было привычным делом. Андрей думал, что со временем он им насытится или Марату надоест, но это пресыщение никак не наступало. Как только дверь за Маратом закрывалась, он хотел видеть и слышать его снова.       — Ирина сказала, что в процессе…       — Не жалко от неё уезжать будет, а?       — Прекрати…       Услышал сдавленный хохоток на том конце. Оба замолчали.       — Думаешь… у нас получится? — тихо спросил Марат.       — А у нас есть выбор?!       Вот и сейчас Андрей лежал в поезде на полке сверху и смотрел на койку напротив: Марат, подперев голову кулаком, смотрит в окно. Мимо пролетают деревни, реки, пролесок. Безграничная даль. Золотой предзакатный свет ложится на его лицо, он щурится и потирает подбородок. Андрей, пользуясь тем, что тот на него не смотрит, разглядывает его полностью. С удивлением и нежностью видит, какой он небольшой в этой мятой футболке. Смуглые, загоревшие в лагере руки и предплечья — один локоть свисает с койки, розовый шрамик на ухе, который приобрёл странную чувствительность — Марат весь поёживался и вцеплялся в волосы Андрея, когда тот касался шрама языком. Мужик с наколками с полки снизу ушёл куда-то, полная женщина под койкой Андрея так и заснула, читая книгу. Андрей мучительно подумал о том, что это последние часы, которые они проводят вместе, а что будет потом — никому не известно.       Они не смогли поступить в одно и то же суворовское училище. Марата удалось устроить в Московское, но для Андрея там места не оказалось, и всеми правдами и неправдами, через долгие звонки и уговоры, в результате которых странным образом пришлось всё-таки вовлекать Ильдара, а затем и Коневича (звонил Марат, и бог знает, что Коневич с него за это попросил, Марат отказывался наотрез говорить), Андрея всё-таки смогли принять без экзамена на физподготовку в Калининское суворовское училище. А это означало, что утром Марат сойдёт с поезда, а Андрей пересядет в поезд до Твери.       Андрей талдычил Марату, что в таком случае ему не стоит уезжать из Казани, но Марат и сам не хотел там больше оставаться. Будто это свежее — переехать в новый город, съехать с квартиры родителей с этой вечной пустой кроватью Вовы и портретом Айгуль в чёрной рамке на столе — обещало ему новую жизнь, давало возможность заново всё начать. Но в Андрее снова поселилась тревога — «всё начать — без меня?»       Марат оторвался от созерцания пейзажа за окном, мотнул головой Андрею, и не успел Андрей понять и ответить, как Марат уже слез со своей койки и подтянулся на руках, затискивая своё тело на узкую полку Андрея, оттесняя его к стене.       Пробурчал:       — Вымахал-то… я щас свалюсь отсюда…       И тут же Андрей, раньше чем успел задуматься, видят ли их, положил руку на его тёплую поясницу и притянул к себе, чтоб Марат случайно не упал. Понял, что зря это сделал: от прикосновения и такой желанной близости тело начало предавать его, он почувствовал, как возбуждается, и тут же увидел ехидную улыбочку на лице Марата.       — Андрюх, ты можешь ещё немного потерпеть?       — Да куда терпеть... Завтра утром сойдёшь, и всё...       — Блять. Ну что «всё»?       — Всё... — тихо прошептал Андрей. Почувствовал, как глаза защипало.       Марат, не оборачиваясь на людей вокруг, зарыл ладони в волосы Андрея, приблизил его лицо к своему:       — Ещё раз такую хуйню услышу — в рожу дам!       Как же хотелось его поцеловать. От этого желания сводило лицо. Он смотрел на его губы, которые были так близко. Тяжело вздохнул.       — Иди лучше на свою полку... А то...       — Да пошли они нахуй! — сказал Марат и прижал свои губы к его. Сердце сильно забилось, мысль, что их сейчас непременно увидят, стучала набатом, и оттого поцелуй был острый, как лезвие ножа, и в то же время такой нежный и мягкий. Андрей только успел почувствовать прикосновение языка Марата к своему, как через мгновение всё закончилось. Марат молниеносно слез с полки, и Андрей увидел, что всё вокруг как прежде — мир не разорвался в клочья, поезд так же мирно покачиваясь ехал, соседи на боковушках разгадывали сканворды и пили чай, за окном мелькали мосты и реки.       В течение этих нескольких часов они то и дело запирались в туалете, но так и не могли насытиться друг другом. Отметины зубов и кровоподтёки оставались на теле, пониже ворота футболки; мокрые распухшие губы выдавали их с головой, и они бы решились на большее, но банально было тесно — загаженный туалет с грязным полом не лучшее место. Марат порывался опуститься на колени, но там и одному-то было не развернуться, не говоря уж о двоих. Тогда Марат зажимал его, прислоняя к стене, и Андрей краем глаза в зеркале над раковиной видел своё бледное лицо с ссадиной на брови и тёмную, коротко стриженную макушку Марата, зарывающуюся ему в шею. Хотел запомнить эту картинку, выжечь её на сетчатке. За узким приоткрытым окном мелькали высокие сосны, заходящее солнце то и дело сквозило и, отражаясь от зеркала, било в глаза — так Андрей объяснял себе влагу в уголке век. В туалет неизменно кто-то начинал стучать, и Марат тихо выругивался, доставал пачку сигарет, зажигал одну и гасил после одной затяжки, бросал её в сливной бачок, чтобы, выходя из туалета, многозначительно посмотреть на стучавших, делая вид, что они оба там просто курили.       Растатуированный мужик сошёл в Арзамасе поздно вечером. Женщина пыталась заговорить с Маратом, расспрашивала, куда едут да зачем, рассказывала зачины историй из своей жизни, но разговор не шёл. Они часто уходили «покурить» или просто постоять одни в пустом тамбуре. По какой-то странной причине, они оба не могли заговорить о том, что их обоих мучало. Марат всё больше и больше курил, молча прислонив лоб к стеклу, и отказывался дать сигарету:       — Твой доктор сказал, что тебе больше курить нельзя...       — Когда ты успел с ним поговорить?       — Когда ты ещё без сознания валялся... Мне кажется, он вообще... всё понял. Сказал мне так: «Одна сигарета вашему мальчику — минус десять лет жизни»...       Андрей стоял молча, вглядывался в его глаза, затем тихо сказал:       — Марат?       — Андрюх, не начинай... Мне самому херово. Не знаю я, как будет! — Он подошёл ближе к Андрею. За окном стояла непроглядная ночь, лишь мелькали оранжевым фонари вдоль путей. — Знаю только, что... Ну ведь там каникулы должны быть, так? Может, тебя можно будет в Москву перевести, через Коневича. И не закатывай глаза, слышь?.. Иди сюда...       — Ща кто угодно войти может...       Но на Марата это слабо действовало. Он кивал на дверь туалета, и они скрывались там снова.

***

      Ночью, когда весь вагон уже спал и случайные люди только изредка проходили по коридору, Марат, наплевав на все условности, снова протиснулся на полку к Андрею и обнял его со спины. Так они и ехали долгое время. Андрей уже чувствовал мелкие подрагивания засыпающего Марата, когда осознал, что это, по сути, их первая ночь вместе вот так. Заснуть Андрей не мог. Всё вглядывался в ночное небо за окном, гадал, как оно будет дальше, в училище. Мыслей не было совсем. Ему даже было удивительно, насколько его это не волновало. Казалось, жизнь будет ещё несколько часов, пока с ним Марат, а дальше — пустота, белое марево неизвестности. Он ощущал мерное дыхание на своём затылке, тёплые руки, обнимающие его под футболкой, и боялся пошевелиться. Вдруг резко включился свет — подъезжали к Москве. Марат заворочался, сказал что-то сквозь сон, и тут же проснулся окончательно, мазнул его губами по затылку и бегло слез с полки. Исчез в коридоре.

***

      Марат вызвался его проводить на поезд до Твери. Надо же — были тут чуть больше полугода назад, а казалось, прошла целая жизнь. Дошли пешком до Ленинградского вокзала. Летом Москва казалась совсем другой, людей будто прибавилось вдвое — в преддверии Первого сентября толпы спешили с вокзала в метро, из сумок выглядывали цветы, срезанные на дачах.       До поезда на Тверь было ещё полчаса. Они быстро нашли платформу отправления, сели на скамейку. В Москве было прохладно, и Андрей поежился. Марат снял с себя красную олимпийку и, не спрашивая, накинул на него, оставшись в одной футболке. «Мне не холодно», — буркнул только.       Они ни о чём не говорили — Андрей только впитывал эти последние мгновения. Всё вокруг стало непривычно заострённым: и дым грузового тепловоза на соседних путях, и громкое переливчатое воркование птиц под навесом, и странные, не к месту заурядные разговоры сидящих рядом о ценах на сахар. Андрей бросил рюкзак на скамейку, Марат набросил своих вещей сверху, и под ними Андрей сжимал его прохладные пальцы. Марат сидел боком и не смотрел в лицо, — смотрел куда-то вдаль, на стальные рельсы. Так и сидели молча, пока, гремя железными колёсами, тяжело не пришёл тёмно-зелёный состав поезда, ослепляя дальним светом. Андрей взглянул на свой билет, зажатый в руке, — вагон впереди был точно тот, что в билете. Хорошая ведь примета?       Марат повернулся к нему — Андрей увидел его непривычно красные глаза. Не спал же, наверное, толком, подумал Андрей. Марат, пряча лицо, подхватил рюкзак; они подошли к вагону.       Прощание было коротким.       Он прижал к себе Марата, вдохнул воздух у его шеи, скользнул по спине рукой, пытаясь задержать, сжать не сколько его футболку и кожу спины, а само время, само существование их в этой точке. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет из Андрея, вырвется из его грудной клетки, выламывая рёбра наружу. Марат крепко сжимал его, и он услышал на ухо что-то похожее на «Андрей, я...», но тут же резкий свист вагоновожатого и окрик издалека одёрнули его. Марат разжал объятия, и Андрей впервые заглянул в его глаза, и сам всё понял. Кивнул, проглатывая ком в горле, моргая быстро-быстро, повернулся и скрылся в темноте вагона.