∞
1 мая 2025 г., 13:30
Целовать Кихуна летом — как обжигаться солнцем.
На подёрнутых сигаретной горечью губах оседает смог знойных улиц Сеула, сухой ветер и грифельная дымка раскалённого асфальта: Сану, опалённый жаром Кихуна, вбирает в себя пыльную зелень редких деревьев и воздух, пропитанный выхлопами бензина. Прикосновения осторожные, по-прежнему — изучающие границы; присутствие рядом — необходимость, привнёсшая умиротворение.
— Придёшь завтра? — Вопрос куда-то в висок; под кончиками пальцев на шее — разгорячённый пульс, совпадающий с биением собственного сердца. Кихун всегда такой после секса: воспламенённый и обжигающий.
— Я ничем не занят. Да. — Кихун пожимает плечами обыденно и привычно, но Сану словно узнаёт того заново. Щелчок зажигалки режет шум города за распахнутым настежь окном. Поплывший по освещённой алым закатом комнате дым дешёвых сигарет — заезженная, но важная квинтэссенция.
— Не пробовал задержаться хоть на одной работе дольше, чем на месяц? Не в качестве претензии сказано.
Сану — расчётливость и аналитика; Кихун — хаотичность, искрящаяся моментом. Столкновение двух миров с гравировкой единого никотина.
— Не пробовал не думать о цифрах дольше минуты? Не в качестве претензии тоже.
Сану — строгие костюмы и идеально выглаженные белые рубашки. Кихун — небрежность и мятая потёртость, облачённая сорвавшимся с сигареты пеплом.
— Сейчас не думаю. — Слова Сану — признание. Завуалированное и никогда не произнесённое прямо.
Кихун смеётся: неподдельно и запрокинув голову; искренне и откровенно. Сану так не умеет, оттого смех Кихуна — за них обоих сразу.
На лице Сану — рассеивающаяся печать усталости, собравшаяся росчерком тени в уголках заволочённых утомлённостью глаз. На лице Кихуна — следы беспечности, отточенные беззаботностью.
— Сколько звёзд видно над Сеулом? — Кихун проводит невесомо по волосам Сану — невысказанный жест привязанности; во взгляде — затаённое ожидание. Его касание — схоже с температурой плавления.
— Световое загрязнение мешает. К тому же сейчас лето, но если… — Голос Сану звучит мягче, чем обычно; брови задумчиво хмурятся в попытке дать верный ответ.
Кихун не даёт продолжить; потушив сигарету, притягивает Сану к себе, заставив замолчать поцелуем. Миг, разделённый на двоих, видится неизменной бесконечностью.
Целовать Сану осенью — как захлёбываться нескончаемым ливнем.
Сеул тонет в воде, поглощённый серостью и опавшими на тротуары влажными, потерявшими медные всполохи, угасшими багряными листьями, шуршащими под ногами. Витрины мигают иероглифами рекламы, заволочённые дымчатым туманом. В кармане одиноко позвякивают остатки монет — как признак очередных предстоящих поисков нового места.
— Я дам тебе денег. Сколько? — Сану тянется к бумажнику, но Кихун взмахом руки останавливает.
— Я не за деньгами пришёл, а к тебе. Просто поделился, внимания не обращай.
Кихун — случайные подработки, свободное время и пламя, что горит, несмотря на рутину. Сану — металл небоскрёбов, стабильность и графики, за которые он цепляется, как за спасение.
— Всё равно возьми. — Сану вкладывает хрустящие купюры в ладонь, накрывая сверху, чтобы сжать пальцы. — Так мне будет спокойнее.
Сану — рациональность; сдержанность напоказ — не отсутствие присущей ему заботы, а страх подвести. Оптимизм Кихуна — не наивность, а способ выжить.
— Ещё переехать к себе предложи. — За несерьёзно прозвучавшими словами сквозит благодарность.
— Предлагаю. — Отношения с другом детства — всё ещё не прихоть, а обдуманный не единожды шаг. Короткое слово звучит как отчёт, но выдавая проступающее волнение. Согласный кивок — осознание предчувствия, что принятое решение никогда не станет ошибкой.
Сану — крепкий чёрный кофе, знаменующий постоянство. Кихун — импульсивный взрыв, разожжённый хаосом. Сану — тишина утра, пронзённая ненавязчивой трелью будильника; Кихун — шорох ночи, преисполненной внезапных идей.
— Сколько шагов от твоего дома до офиса?
— Я на машине. Но если прикинуть расстояние и среднюю длину шага…
Кихун хохочет.
— Да мне плевать. Просто болтаю. — Поцелуй в шею — чувственный, отвлекающий на себя внимание. Ответное прикосновение языка к ключицам — конкретика и готовность ответить на что угодно.
Сану — расписание, выверенное до минуты. Кихун — импровизированные импульсы, сбивающие его ход. Сану — выточенные ранние подъёмы и собранность. Кихун — ночные разговоры, нарушающие тишину. Сану — идеально уложенные волосы. Кихун — растрёпанная неаккуратность. Происходящее — общая друг в друге потребность.
Но страсть лета гаснет, собираясь срывающимися с крыш каплями и мерцая померкшим неоном в отражениях покрывшихся плёнкой нефти луж.
Некогда тепло — ныне с привкусом сырости, оседающее на щеках мелкой моросью. Близость — теперь с оттенком дистанции. Дождь стучит по стёклам, резонируя тоской и скорой отрешённостью.
— Сколько машин проезжает за твоим окном за день? — Вопрос — абсурдный, как и информация, едва ли пригодившаяся Кихуну в жизни.
— Следует отталкиваться от трафика. Можно посчитать, согласовав со временем суток, однако… — Сану напряжённо поправляет очки. В голосе — тщательно сокрытая нервозность. — Посмотри по данным мэрии. Это же очевидно, Кихун.
Потаённая раздражённость — пока ещё неуловимая трещина, варьирующаяся неотвратимостью.
— Просто спросил.
Подступающая прохлада — символ предстоящей отчуждённости. Монохромная необратимость, приглушённая вьющимся густым дымом подожжённой сигареты.
Целовать Сану зимой — как столкнуться с пронизывающим морозом.
Город с нависшим бетонным небом — давящая замёрзшая пелена, скованная поскрипывающим снегом и колким битым льдом. Ветер обжигает пальцы, покрывая ресницы инеем. Холод — предзнаменование тишины. Короткие прикосновения не находят отклика; от поцелуев настойчиво уклоняются, объясняя загруженностью.
Сану — стук клавиатуры и отблеск монитора с данными финансового рынка. Кихун — неуловимое упрямство, растворённое безразличием.
— Сколько фонарей в Сеуле? — Лишённые смысла вопросы Кихуна — то, к чему Сану привык за долгие годы знакомства, но сейчас это — мешает сосредоточиться.
— Я занят, Кихун. Позже.
Кихун хмыкает. Дышит прохладой, стелящейся по коже равнодушием.
Сану — аккуратные, с выверенной точностью движения; отчуждение и резкость, проявляющаяся в отсутствии привычного и нужного взаимодействия. Кихун — погрязшая в дыме сигарет уязвимость и желание взаимности. Сану — порядок, отшлифованный временем. Кихун — окурки, забытые на подоконнике.
Молчание — основа совместного существования. Отстранённость — почти осязаема. Попытки уйти не встречают сопротивления, но Кихун всё равно остаётся. Однажды мёрзлая земля согревается, принося облегчение.
Целовать Кихуна весной — как вдыхать аромат распустившихся цветов.
Оттепель оживляет Сеул, пробиваясь сквозь талый снег цветением и молодой листвой. Расцветшие лепестки — негласное примирение. Касание к внутренней стороне бедра — робкое возрождение утраченного. Прикосновение губ — воскрешённая надежда, необходимая им обоим.
— Тебя интересовал конкретный район или Сеул в целом?
Кихун поднимает на Сану непонимающий взгляд. Передаёт сигарету, ожидая уточнения. Разговоры — пока ещё редкость, возвращающаяся постепенно.
— Я про фонари, — объясняет Сану, напоминая о давно забытом вопросе. Это — искра перед потеплением.
Кихун неопределённо ведёт плечом, не отвечая. Ни тогда, ни сейчас никакой разницы не имело.
— Я не хотел. — Сану не поясняет произнесённое; о чём он — Кихуну и без того известно.
— Я знаю. — Кихун щурится от пронзающих белоснежные облака косых слепящих лучей, проникающих сквозь приоткрытое окно, легко улыбнувшись: — Сколько, по-твоему, весит вон то здание?
— Зависит от материалов, — прикинув, отвечает Сану. — Сталь, стекло… Чтобы вычислить вес по формуле, требуется знать плотность и объём, нагрузку на фундамент, но если предположить кубические метры…
Кихун заливается смехом.
— Вопрос не требовал ответа. — Кихун отзывается с лёгким смешком. — Как и всегда.
— Но ты же спросил.
Взгляд Кихуна, направленный на Сану, способен обжечь. Близится лето, ознаменовав цикличность времён.
