Без плана

Совещание началось чётко по графику. Просторная переговорная с панорамными окнами и мягким светом утреннего города, стол из стекла и стали, люди в дорогих костюмах, тихие клики мышек, диаграммы на экране. Всё шло по плану. В центре внимания как всегда он. Рядом с ним планшет, ноутбук, его телефон. Всё выверено до мелочей. Он знал: каждый здесь слушает, даже когда молчит. Ведь его уважали, боялись. Он умел быть безупречным. До той секунды, пока экран его телефона, лежащего рядом, не вспыхнул. Се Лянь : «Доброе утро, Cань Лан… С утра снова токсикоз. Думаю, просто подожду, должно пройти. Не волнуйся». Тонкий, почти застенчивый текст. Как всегда сдержанный, будто извиняющийся за свою слабость. Хуа Чэн не моргает. Не вздыхает. Не реагирует ни одной чертой лица. Но внутри как будто двинулся мир. Он вспоминает момент, когда Се Лянь впервые сказал: «Я беременный». Как он стоял, чуть отводя взгляд, с покрасневшими щеками и ладонями, сжимающими тонкую ткань футболки. Как он ожидал реакции, но вместо этого получил руки, обнимающие его крепко, губы, прижимающиеся к виску. С тех пор Хуа Чэн больше не принадлежал себе. Он стал жить в ритме другого дыхания. В счёте приёмов пищи. В тоне кожи. В каждом, даже малейшем «ай». Он запоминал, как тот спит, где ему удобнее, как часто греет руки. Он клал ладонь на его живот по ночам и чувствовал там больше, чем в собственном сердце. И теперь — это сообщение. Мягкое, как всегда. Осторожное. Как будто Се боится отнять у него время. "Не волнуйся". Хуа Чэн мог бы рассмеяться, если бы не было так горько. Он продолжает вести презентацию. Всё выглядит как обычно. Но внутри уже принято решение. Чёткое. Бескомпромиссное. Ты написал не просто так. Значит, тебе нехорошо. Значит, я должен быть рядом. Он закрывает ноутбук. — На этом пока всё. Вернёмся к деталям позже, — говорит он так же ровно, как читал цифры минуту назад. — Но, господин Хуа… у нас только середина презентации… — Именно. Завтра — будет конец. А сейчас — конец сегодняшнему разговору. Он не повышал голос. Но тон был таким, что никто не посмел возразить. Хуа Чэн развернулся и ушёл. Чётко, быстро, как будто уже знал: каждая секунда вдали — преступление. В лифте он не набрал сообщения. Не позвонил. Потому что Се Лянь, добрый до беспечности, обязательно бы попросил его остаться. А он бы не послушал. Так зачем терять время? Хуа вёл машину сам. Сквозь поток, светофоры, утро. В груди беспокойство, вплетённое в каждое биение сердца. В животе — напряжение. Не тревога даже, а тяга. Как будто тело уже знало: скоро он будет рядом. Скоро коснётся. Скоро вдохнёт его запах, проверит температуру кожи, силу голоса, свет в глазах. И только тогда ыуспокоится.

******

Совещание в БНБ шло своим чередом. Стеклянные стены пропускали утренний свет, рассеивая его по строгому интерьеру, где каждая вещь имела место и назначение. Люди в деловых костюмах переглядывались, что-то шептали между слайдами, а Се Лянь, словно отстранённый, сидел за длинным столом. Спина ровная, руки сцеплены в замок — внешне он был воплощением профессионализма, но внутри всё сжималось. Утро началось тяжело. Токсикоз, головокружение, слабость — всё это, как туман, висело в теле, мешая дышать свободно. Он всё же написал своему супругу короткое сообщение, но не ради жалоб, а просто потому, что не мог не поделиться. Он знал: Хуа Чэн должен быть в курсе. Всегда. Се не ждал ответа. Тем более не ждал, что дверь откроется. По тому, как по комнате прошла внезапная волна напряжения, Се Лянь понял: что-то не так. И тут… он вошёл. Высокий, в черном костюме, волосы собраны в низкий хвост, глаза — ледяной янтарь. Взгляд хищный, скользящий по помещению, будто оценивающий угрозы, прежде чем зафиксироваться на одном — на Се Ляне. Присутствующие замерли. Несколько сотрудников резко вскинули головы, кто-то вскочил со стула. — Это территория Бюро. Здесь посторонние не допускаются! — нервно бросил один из руководителей. Но Хуа Чэн даже не посмотрел в его сторону. Он прошёл сквозь ряды, будто весь этот этаж, вся охрана, вся бюрократия — ничто по сравнению с целью, к которой он шёл. Се Лянь встал, застыв, как под прицелом. Он не ждал его. И тем более не здесь. В сердце — толчок. Второй. Третий. Ребёнок внутри, будто тоже почувствовал, кто сейчас вошёл. — Хуа Чэн… — одними губами прошептал он. — Ты не можешь быть здесь. — А ты не должен был говорить, что тебе нехорошо, если не хочешь, чтобы я пришёл, — голос Хуа был тихим. Бархатным. Но в нём чувствовалась сталь. — Я слышал, тебе нехорошо. А ты тут. Среди этих людей. Он подошёл вплотную. Слишком близко. Так, что между ними осталось едва ли два дыхания. — Это серьёзное нарушение, — выдохнул Се Лянь, не отрывая взгляда. — Так накажи меня, — хищно усмехнулся Хуа. — Но сначала — выйди со мной. Прямо сейчас. — Хуа Чэн, я… я работаю. — Нет, ты истощён, — перебил он, легко, но твёрдо беря его за локоть. — И если ты не позволишь себе передохнуть, ты сломаешься. А я не позволю.  В комнате воцарилась мёртвая тишина. Никто не смел вмешаться. Потому что вся сцена напоминала не скандал, а интимный ритуал. Слишком личный, слишком насыщенный напряжением, чтобы кто-то осмелился нарушить его. — Се-сяншэн… — наконец, кто-то попытался заговорить. Но Хуа Чэн резко повернулся к источнику голоса, и этого взгляда хватило, чтобы человек осёкся на полуслове. — У вас здесь каждый день войны, — сухо произнёс он, — но именно сегодня, — он посмотрел на Се Ляня, — моя важнее. Он склонился к его уху, горячее дыхание коснулось кожи: — Я чувствую тебя даже на расстоянии. А сейчас ты рядом. И я не уйду, пока не увижу, что ты в порядке. Он отступил на шаг. Се Лянь не мог дышать. Ладони вспотели, в горле пусто. Он чувствовал, как вспыхивает румянец, потому что рядом — Хуа Чэн. И тот, кто может запугать мир, сейчас боится только одного: что с ним что-то не так. — Пять минут, — выдавил Се Лянь, пытаясь сохранить голос. — Только в коридор. — Мне хватит и трех, — усмехнулся Хуа, но взгляд его стал мягче. Теплее. Словно всё напряжение исчезло в тот момент, когда Се согласился. И он вывел его из комнаты, медленно, под взглядами. За ним осталась тишина, пронзённая жаром. Дверь переговорной закрылась за ними с мягким щелчком, оставив позади напряжённые взгляды, открытые рты и недосказанные фразы. Хуа Чэн шёл рядом, но не просто рядом — он вёл, уверенно и бесшумно, словно знал это здание лучше, чем сам Се Лянь. Шёл точно, будто сам воздух подсказывал ему направление. Се Лянь только и успевал, что следовать: смущённый, сбитый с толку, дрожащий от того, что его самый запретный человек сейчас здесь, в самом сердце Бюро, окружённый чужими взглядами и системами видеонаблюдения. — Как ты… узнал, где мой кабинет?.. — выдохнул он, едва успевая за ним. — Я — не твои коллеги, Лянь. Я замечаю, запоминаю, — голос Хуа был низким, спокойным, с хриплой ноткой, словно от сигарет и долгого молчания. — Ты пахнешь бумагой и зелёным чаем по утрам. В папке у тебя всегда правее — золотистая ручка. А на стекле твоего кабинета слабая полоска клея от старой таблички. Достаточно. И действительно, через пару поворотов, не спрашивая ни у кого, он распахнул дверь туда, где воздух ещё хранил след утреннего дыхания Се Ляня. Его стол, кресло, кружка с обветренной надписью. Хуа Чэн вошёл первым и закрыл за ними дверь. И только тогда обернулся. В его взгляде уже не было чужого. — Ты не выглядишь в порядке, — тихо, сказал он, почти шёпотом.  Се Лянь хотел что-то сказать, возможно, извиниться, оправдаться, объяснить, как опасно то, что он делает, но не успел. Хуа Чэн подошёл, мягко и уверенно сжав его за талию, и прижал к себе. — Сань Лан... — прошептал Се Лянь, чуть запинаясь, — если кто-то узнает... — Пусть узнают, — отрезал Хуа, подходя ближе. — Я ничего не краду. Ты — мой. Это не преступление, — он снова приблизился, мягко, но неотвратимо. Се Лянь отступил назад, пока его спина не коснулась холодного стекла окна. И в ту же секунду ладони обвили его лицо, скользнули по вискам, по затылку, зарылись в волосы. Он поцеловал его глубоко, напористо, но в этом напоре было нечто другое. Это было лекарство. Это было дыхание в грудь утопающему. Се Лянь задышал глубже, плечи расслабились. Он не оттолкнул, а наоборот, пальцы сжались в ткани пиджака Хуа, будто он сам боялся, что тот исчезнет. — Ты дрожал, когда писал. Я чувствовал, — пробормотал Хуа между поцелуями, скользнув вниз к его горлу. — Ты не обязан сдерживать всё сам, гэгэ. Я здесь. Рядом. Он осыпал поцелуями его шею, каждый раз ощущая, как кожа Се Ляня становится чуть теплее, как мышцы под пальцами перестают быть натянутыми, как руки перестают отталкивать и, наоборот, сами ищут опору в его груди. — Слушай… — хрипло выдохнул Се Лянь, касаясь лбом его плеча. — Ты умеешь делать меня слабым. Это нечестно. Хуа усмехнулся и царапнул скулой его висок. — Ты не слабый. Просто наконец выдохнул. Я же не враг тебе, Лянь. Я — твой тыл. Хуа Чэн не дал ему отступить. Губы нашли губы: горячие, нетерпеливые, требовательные, но в этой требовательности было благоговение. Поцелуй, как выдох, как молитва, как откровение. Хуа Чэн держал его крепко, чувствуя даже малейшее дрожание мышц, как будто боялся, что тот снова исчезнет за стеклом, в системе, в долге, в стенах, к которым он сам никогда не принадлежал. Се Лянь отозвался сразу. Сначала — сдержанно, осторожно, но быстро сдался, растворившись в запахе кожи, в том, как пахнет Хуа. Его руки легли на грудь мужа, слабо толкнули, но не отстранили. И в этот момент — зазвонил служебный телефон. Резкий, навязчивый звонок нарушил тишину, как пощёчина. Се Лянь вздрогнул, дёрнулся, сбившись с поцелуя: — О нет, это, наверное, сверху... Мне нужно ответить, это срочно... Он сделал шаг в сторону, но Хуа Чэн, всё ещё держа его за запястье, спокойно притянул обратно. — Нет. — Голос был тихим, но несущим в себе такую мощь, что сопротивляться было невозможно. — Ничего срочного нет. Кроме тебя. Се Лянь покраснел, как в девятнадцать. Он отвёл взгляд, губы дрожали от невыговоренных слов, от желания что-то объяснить, как всегда. Как будто любовь Хуа Чэна надо было оправдывать. — Но они будут думать, что… — Они давно думают, — с усмешкой перебил Хуа. Он наклонился ближе, вновь коснувшись его лба своим. — Разница в том, что теперь они увидели. Он снова целует его, медленно, с нажимом, позволяя себе чуть больше. Скользит ладонью по боку, ощущая под тканью дыхание, которое теперь было не только дыханием Се Ляня, но и другого, крошечного. Его. Их. А потом отстранился и замер, прислушиваясь. В груди Се Ляня билось ровнее. Дыхание стало глубже. Щёки больше не были бледными, и даже руки, так часто холодные от стресса, теперь были тёплыми, лежащими на его талии. — Вот и всё, — прошептал Хуа, мягко отстраняясь. Его пальцы ещё раз скользнули по волосам, аккуратно, нежно. — Видишь? Уже лучше. Се Лянь не выдерживает. Его пальцы зарываются в волосы Хуа Чэна, тянут к себе, а глаза вдруг — влажные. Он шепчет хрипло: — Ты безумец. Ты же знаешь это? — Только когда речь о тебе. Он касается губами его лба. Потом — носа. Потом губ. Лёгко. Почти невесомо. — Ты сказал, что только на пять минут, — усмехается. — А уложился в четыре. Хуа Чэн выпрямился, взглянув на супруга, но не сверху вниз, а ровно, прямо, с тем выражением, которое можно увидеть лишь раз в жизни: когда убийца влюблён по уши. — А если хоть кто-нибудь, хоть один из этих костюмированных крыс посмеет спросить с тебя, почему «мафиозник Хуа Чэн» оказался здесь, — я с ними поговорю. Очень коротко. Очень понятно. Се Лянь понял — это не угроза. Это обещание. — Я сам нарушил правила. Но за тебя я нарушу и все остальные, — Хуа Чэн чуть склонил голову. — Кто тронет тебя — получит меня. Се Лянь не ответил. Только тихо кивнул, чуть прижавшись лбом к его груди. Он знал — никто не смеет. Хуа Чэн позволил себе ещё один короткий поцелуй, на этот раз в висок, чуть дольше, чем нужно, почти благословляюще. А затем медленно, с осторожностью, отстранился, будто оставляя на теле Се Ляня невидимую броню. — Сохрани это состояние, — сказал он, приподняв его подбородок пальцами. — Я всегда рядом, гэгэ. Хуа Чэн аккуратно поправил ворот рубашки супруга, пригладил выбившийся локон. Взгляд оставался тёмным, но в нём больше не было ярости, а только защита, та, что горит, но не обжигает. Подойдя к двери, он щёлкнул защёлкой, и, прежде чем открыть, ещё раз бросил через плечо: — Я всё сказал. Пусть делают вид, что удивлены, глотают язык, но знают: я прихожу туда, где мой муж. — Он обернулся напоследок. — Если будет нужно  приду снова. Жду тебя вечером дома, с меня сюрприз. — И вышел.  Секретари на этаже онемели. Сотрудники в зале совещаний даже не попытались что-то предпринять. Ни вызова охраны, ни запрета. Потому что когда Хуа Чэн проходил мимо, он окинул каждого взглядом, но не злым и не резким, а тем самым, в котором читается: "я знаю вас. Я знаю, кто вы, и знаю, где вы будете ночью, если скажете что-то не то". И тогда, уже почти у выхода, он остановился. Обернулся к залу, где ещё шло совещание, и произнёс негромко, но так, что каждое слово врезалось в воздух: — Я не интересуюсь вашими жалкими играми. Ни одной из сторон баррикад. Меня интересует только один — мой муж. Он сделал паузу, ухмыльнулся от растерянного вида сотрудников и руководителей.  — Если кто-то решит, что это повод для вопросов, то сначала ответьте себе, готовы ли вы, чтобы я задал свои. После этих слов никто не шелохнулся, даже дыхание казалось, затаили. Он развернулся и ушёл. И каждый, кто присутствовал, понимал: никто не сможет сказать Се Ляню ни слова. Ни полуслова. Потому что он принадлежал не только системе. Он принадлежал тому, кто даже в преступлении не переставал быть его щитом. Стальные двери лифта с тихим звоном распахнулись на нужном этаже. Хуа Чэн, всё ещё слегка приглаживая ладонью рукав рубашки, вошёл внутрь, нажал на кнопку «1» — вестибюль. Лифт уже начинал движение, когда двери вновь разошлись. На пороге — она. Девушка с длинными светлыми волосами, уложенными в причёску безукоризненно-бюрократичного вида. На бейджике: «Сунь Лин, бухгалтерия». Она замерла на секунду, будто осознала, с кем ей предстоит ехать. Улыбнулась вежливо, но слишком долго смотрела. В лифте повисла напряжённая тишина, раздался мягкий запах дорогих духов. Плечо почти касается его плеча. Она отводит взгляд, потом вновь поворачивается. И всё-таки решается. — Простите, но… вы ведь не из сотрудников? — её голос лёгкий, почти кошачий, в глазах интерес. Хуа Чэн поворачивает голову медленно и улыбается. О, она сразу делает ошибку и принимает эту улыбку за поощрение. Губы слегка прикушены, а взгляд становится чуть томнее. — Простите, я просто… — она смеётся, мягко. — Вы явно не отсюда. И выглядите… не по-бюджетному. Хуа Чэн смотрит на неё несколько секунд, а затем опускает глаза на свою руку, медленно разворачивает ладонь, а на безымянном пальце тускло вспыхивает кольцо. Тонкое, серебряное, с едва заметной гравировкой. — Не по-бюджетному, — повторяет он лениво. — Зато очень по-семейному. Сунь Лин моргает, её щеки заливает краска. Она ещё не поняла, но инстинкты уже подсказывают, что с этим человеком не стоит играть в улыбки. — Я просто… кольцо красивое… Хуа Чэн чуть наклоняется к ней, расстояние между ними становится почти неловким. Говорит негромко, но с той самой опасной мягкостью, от которой у людей пересыхает горло. — Оно не просто красивое и значит, что я уже принадлежу одному человеку. Полностью. Он чуть отступает, улыбается снова, но теперь в этой улыбке ни грамма флирта, только предупреждение. — А он не любит, когда меня трогают чужие руки. Даже в лифте.  Звонок.  Лифт доезжает до вестибюля. Двери открываются. Хуа Чэн выходит первым, ни разу не обернувшись. За его спиной осталась девушка, которая теперь уже точно знала: лучше держаться подальше.

*****

Се Лянь не успел толком вернуться за стол, как в дверь кабинета осторожно постучали. — Се-Лянь… вас просят к Ло-Цзюню. Срочно. Он кивнул, медленно встал. Пальцы всё ещё дрожали от прикосновений Хуа Чэна и ладонь то и дело тянулась к вороту рубашки, как будто там всё ещё оставалась… тень поцелуя. Кабинет начальства был на седьмом этаже. Молчаливый коридор, металлическая дверь, серый пол. Как всегда официально. Как всегда холодно. Начальник сидел, не поднимая взгляда, но Се Лянь ещё с порога чувствовал напряжение в воздухе. — Агент Се, — голос ледяной, даже не пытается скрыть раздражения. — Вы объясните мне, что происходило час назад на третьем этаже? Се Лянь молчал и глядел прямо. Тишина тянулась пару секунд. — Я вас слушаю. В кабинет проник криминальный элемент. Один из самых опасных представителей тене… — Он не проник, — Се Лянь перебивает спокойно, но твёрдо. — Он открыто вошёл. И ушёл так же. Начальник привстаёт, сжимая кулаки. — Вы прекрасно знаете, кто он. Это... это практически издевательство над протоколами безопасности! — Он мой муж. Если вы хотите это обсудить, начнём с моего личного статуса, а потом с ваших полномочий. Я ничего не нарушил. Ничего не скрыл. И не считаю нужным оправдываться.  В воздухе сгущается молчание. — Агент Се, — начальник уже через силу держит лицо. — Ваши личные связи могут создать прецедент. У нас нет привычки закрывать глаза на то, что… В этот момент раздаётся звонок. Служебный телефон. Ло-Цзюнь хватает трубку. Слушает. И сразу меняется в лице. — Да, сэр… Он здесь… Разумеется… Уже уходит. (Пауза.) — Понял. Всё будет сделано. Он медленно кладёт трубку. Взгляд тяжёлый, но уже не властный. — Агент Се… прошу прощения за резкость. Вопрос закрыт. Никаких последствий не последует. Вы можете продолжать работу. Се Лянь не говорит ни слова, а кивает коротко, уважительно, но без подчинения. Разворачивается и выходит, будто только что закрыл дверь не за собой, а за ситуацией, которой больше не существует. Потому что он не один. И всем это стало ясно. **** Се Лянь стоял у окна в пустом коридоре. Позади осталась дверь, где только что закончился разговор с начальством. Рука легла на живот. Осторожная, мягкая ладонь, будто боясь спугнуть что-то хрупкое. И… в тот самый момент — он почувствовал. Тихое, лёгкое движение под кожей. Не резкое. Скорее… как мягкое прикосновение изнутри. Как будто кто-то маленький коснулся его из глубины, чтобы сказать: "Я здесь". Се Лянь затаил дыхание, пальцы на мгновение сжались. А потом он почти неслышно прошептал, с лёгкой улыбкой, глядя на кончики своих пальцев: — Это всё… твой папа. Ты почувствовал? Это он. Он всегда рядом. Он опёрся лбом о стекло. В горле стоял ком, сладкий, нежный, почти щемящий. Он даже не заметил, как пальцы потянулись к телефону. На экране — входящее сообщение. Имя не высвечивается, только эмодзи в имени: красная роза. «Сяо Лянь. Я готов прямо сейчас уложить тебя в машину, увезти к морю и оформить тебе официальный «отпуск по прекрасному положению», вдали от всех этих зануд с охраной, галстуками и палками в одном месте. Достаточно кивнуть, и я спишу их всех под одну статью: «особо вредные для семейного счастья». Се Лянь не удержался, мягко, по-настоящему улыбнулся. В глазах заискрилось тепло. Он набрал ответ: «Ты невыносим. Но я люблю свою работу. Даже этих вредных. Пока они не трогают то, что действительно важно». Через мгновение — снова вибрация. «Хорошо. Но знай — я всегда рядом. Ты и малыш под моей личной, незаконной, но очень эффективной охраной». Се Лянь выдохнул. Его ладонь всё ещё лежала на животе. — Он такой… — сказал он тихо, почти неосознанно, — …неугомонный. Но ты его услышал, да? Ты почувствовал. Потому что он не просто говорит, он держит слово. В этот момент он вдруг понял, что не чувствует усталости. Ни от токсикоза, ни от разговора с начальством. Наоборот, будто что-то внутри стало теплее. Он провёл рукой по животу, мягко, оберегающе, а потом, чуть покраснев, добавил, обращаясь к невидимому, едва-едва существующему сейчас существу: — И ты будешь на него похож… Но не настолько. Надеюсь, — он усмехнулся сам себе.