За чужие грехи время смут карает тех, кто грехов не совершал (колготки)

      лололошка — ебаная дура.       эбардо почти всю жизнь окружали одни дуры, так что как будто бы это не было тем, что будущей властительнице вселенной могло быть не по зубам.       ее собственная сестра была дурой. когда им было по пятнадцать, она увлеклась таро и почти на неделю перестала с ней разговаривать, разобидевшись, потому что «карты сказали, что не быть нам всегда дружными и вообще, ты интриганка». не то чтобы она не оказалась по итогу права, но конкретно в тот момент было обидно.       белла была капец какой дурой. иногда эбардо казалось, что сочиняемые ей сонаты, развернутые комплименты маникюру и трепет с которым девушка чуть ли не в пол челом била, стоит магичке войти в комнату (ну и, возможно, умелый шпионаж) — единственные причины не выгнать фанатку вон. сложно было отказаться от ежедневной дозы преклонения внутривенно.       основную же массу ее «ценных соратников» образовывали сплошь невежи и неучи, чье пренебрежительное отношение к ее планам и магическому искусству было невозможно терпеть, и которые тратили щедро вписанные в свои узкие умы навыки на никчемную ересь — и это после всех виртуозных лекций и тренировок! позор. (приговор — казнь скинтонитом в ж-)       еще та старая курица была дурой, франческа была дурой, да все вокруг были по-олными идиотками — пока она сравнивала с собой, перечислять могла бесконечно. но у всех оставался один единственный неоспоримый конкурент.       — что-то не так? — теснящая ее к столешнице дылда ерзает неуместно и бегает взглядом по ее лицу (крайне редкое событие), вынуждая эбардо выйти из транса, как в том бородатом анекдоте про кому.       она так надолго зависла?       лололошка как бы невзначай наклоняется ниже, неудобно согнувшись в локтях, и поворачивает голову в сторону, надувая губки. раскаивается? или предлагает вмазать ей по лицу? хотя, зная лололошку — глупый вопрос. эбардо жалеет, что знает.       — ты мне, — голос по какой-то причине сел и ей приходится прокашляться; лололошка отодвигается подальше, — дорогущие колготки…       контрабандистка вперивает излишне внимательный взгляд вниз, как будто впервые их видит, а не натягивает жалкой паутиной на свои корявые обломанные ногти черный капрон.       лололошка сжимает кулаки и тянет ткань на себя, как упрямый ребенок прижимает к груди игрушку, не желая чтоб ее отобрали, и звонкий треск приводит в чувства эффективнее всякого отрезвителя.       — а-а-а-а-а!!! что ты творишь?! — хруст чужой переносицы, когда эбардо скорее рефлекторно, нежели подумав, ебашит дуру со лба в лицо, никак не может конкурировать с тем жалобным предсмертным стоном, который только что издал дорогостоящий элемент образа.       тщетно надеясь, что ей кажется и все еще можно исправить, она отпинывает лололошку от себя.       может, там все не так плохо? она обязана оценить масштаб катастрофы, прежде чем делать выводы!       только сумевшая соскоблить лицо с пола лололошка воспринимает вульгарно задернутое до талии платье и поднятые в попытке рассмотреть себя бедра, как что-то личное, и достойно истекает кровью из носа. или дело в том, что он разбит?..       у эбардо нет времени на эту хуйню, она отчаянно пытается дотянуться взглядом до предполагаемых дыр на заднице. иногда иметь такой большой бампер — чистое проклятие, потому что даже владельцу неизвестно, что происходит под ним. в качестве последнего средства, она стягивает с себя колготки.       лололошка свистит и хлопает в ладоши.       лололошка намеренно игнорирует прилетевший в плечо каблук и петлю на шее, в очередной раз доказывая, что угрозы удушения ее боятся, а не она их, и только смешно хрипит, высунув язык.       — какого хуя ты наделала? — с шипением плюется ей в лицо эбардо, туго намотав импровизированную удавку на кулаки. м-да, после такой грубой эксплуатации колготкам точно больше не жить.       — м-мм, прости-и-и, — забуленно стонет дурочка, размазывая кровавые сопли и чужие слюни по улыбающемуся лицу, и удавку приходится бросить, потому что в нее явно попалось что-то гадкое.       распластавшаяся по ковру шуба притворно ойкает и неспешно ползет обратно, пристраивает подбородок на краю столешницы.       — накажешь меня? — очаровательно щурится вандалка и скребет нетерпеливыми пальцами по лакированному дереву. от пронизанной ностальгическим «как в старые-добрые» интонации пробирает до костей. и тянет внизу живота.       ей, конечно, приходилось пару раз отыгрывать БДСМ госпожу, но никто из тех подцепленных на межгалактических патриках мальчишек не напрягал так, как эта пьяно смеющаяся меж ее ног дура.       — хотелось бы, — с интонацией «знать не желаю, что за мерзости делала с тобой бракованная версия меня».       за неимением опций (и не желая делать это об себя), магичка брезгливо вытирает руку о меховую обивку. лололошка косится на мельтешащую в опасной близости от своего лица конечность, голодно, как собака на выуженное из упаковки угощение.       но не перехватывает. надо же, какая умная девочка, аж мерзко. эбардо ненавидит эту ее напускную послушность, особенно за то, как, казалось бы, идиотка ловко ею вертит. и себя, за то, что среди всех известных колдунье не фатальных методов наказания не было тех, что не котировались бы лололошкой, как прелюдия.       она бы, безусловно, попыталась стрельнуть пальцем в небо (и сжатой маной в лололошку) и найти такой, но чтоб она почем зря веселила героиню, которую и так каждый второй в поэне развлекает, рискуя самой в конце остаться без сладкого подарка? вот уж нет. у нее так-то обостренное чувство справедливости и все такое.       наверное, достойное оправдание нетерпеливости, с которой она вжимает только того и ждавшую идиотку в себя, натягивая за кособокую, явно давно не стриженную челку,       — ты уж постарайся, чтоб я тебя простила.       эбардо никогда ей эти колготки не простит.       что, в свою очередь, вовсе не оправдание не обкатать эту взлетную полосу вдоль и поперек еще раз. лололошка накидывается так, что за ушами трещит — эбардо в который раз убеждается, что этой голодной твари только дай и дай. а потом еще раз дай, для проформы.       в конце концов, лололошка была жадной, эгоистичной и лишенной всякой морали, когда гналась за предметами своих желаний. и пусть небо упадет на землю, если это не было горячо.       вот бы найти мужика с таким потрясающим злодейским архетипом, м-мм… цены бы ему не было. эбардо подается бедрами навстречу, почти мечтательно облизывается, приоткрывая глаза. морок разбивается о полную несправедливости реальность.       у лололошки цена была.       член.       то есть, длинные, как ветки, пальцы и язык, способный вязать морские узлы это, несомненно, круто, но каждый гребаный раз — чертовски мало. собственное желание и впустую разгорающийся аппетит бесят до дрожи, — а ведь они только начали! — и искать конкретные причины почему она решает пнуть дуру абсолютно не хочется.       от вибрациями прокатившегося по животу довольного воя, проскакивает желание поменять гардероб, но столь же быстро гаснет. очевидно, лололошке было до пизды, впечатается ли ей в живот острый каблук или глухая платформа кроссовок — эффект будет не то что нулевым, а отрицательным.       вместо предполагаемого статистикой понижения градуса безумия жертвы, он рикошетил ничем неоправданным азартом в саму эбардо.       шпилька скребет по бронированным шубой ребрам, и лололошка необоснованно чувствительно хнычет под ее юбкой, втирая язык в тонкую сетку белья.       — да сними ты уже… — хрипит, приподнимая таз над столом, но тут же чуть не падает, заваливаясь вперед, — только попробуй еще и их порвать, кровью плеваться будешь.       старательно высвобождающая ее из трусов лололошка устремляет аморально воодушевленный взгляд на открывшуюся промежность и слизывает кровавый привкус с засохших на губах подтеков, явно намекая, что не собирается понимать эту угрозу правильно.       у эбардо нет времени ужасаться невысказанному обещанию, потому что ее корпус шатает и руки вынуждены найти опору в ворохе меха и чужих волос, когда ебанутая дура встает. крепко держит под бедра, принимая весь вес своей излюбленной (и вообще-то не маленькой!) задницы себе на грудь.       — ноги затекли, — лаконично поясняет в последний раз, затаскивая себе на лицо.       ахуеть. вот это руки, я вся мокрая.       на секунду эбардо сомневается, что происходящее не порожденный воспаленным сознанием сон, потому что это че ваще такое? но она и сама ни разу не интересовалась видом контрабандистки без ее ублюдских шмоток (те, если и возникало желание убрать из своего поля зрения, то сразу с носителем) — авось, та и правда прячет ебейший трицепс.       чисто теоретически, возбуждение не должно ощущаться проигрышем, особенно если вы сами приказали его вам доставить.       на практике все сколь угодно иначе — как всегда.       эбардо не чувствует себя контролирующей ситуацию. она чувствует себя скребущей чужую немытую башку дурой, которую вот-вот тупо нахуй сожрут.       худшая часть была в том, что ей это нравилось. лололошка давала ей то, что не мог до этого ни один партнер — азарт, скручивающий кишки узлом, ощущение схватки, борьбы. угрозу жизни. возможность действительно победить, а не просто зайти в комнату и быть лучшей.       блять, какой грязью она там мажется, что у нее волосы такие… крепкие… эбардо сгребает патлы в кулак, неустойчиво выгибая спину и маскируя стон под ругательства.       судя по захлебывающейся лололошке, у нее получается либо плохо, либо слишком хорошо.       ну, если она толкнется языком еще глубже, эбардо будет реально похуй, насколько ло развлекается.       вообще не понимающая намеков дура скидывает ее на кровать, и за время короткого полета эбардо успевает забыть, что умеет летать, разозлиться и чуть не кончить. она уже вдыхает полную грудь яростного шипения, когда лололошка упирается в кровать ладонями по обе стороны от ее головы, и эбардо теряется позорнейшим образом, потому что…       мутно-зеленые разводы от магических фонарей вместе с потом стекают по грубоватой от неуважительного обращения коже, и эти тугие канаты мышц на-астолько то, что она любит, что эбардо даже забывает, что ло — коробка из-под сладкого подарка, а не он сам.       обмануться удается проще, чем легко: долговязая, высушенная несистематическим питанием и систематической физической нагрузкой фигура почти не могла похвастаться вторичными половыми признаками. если очень захотеть, (а эбардо с ума сойти, как хотела) даже грудь можно было принять за мужскую: с этого ракурса ло была больше похожа на собравшееся перед прыжком животное, чем на девушку.       точнее, животным ло была всегда. это эбардо редко бывала добычей.       еще реже хотела ей быть. (она будущая правительница вселенной! разумеется, эбардо причисляла себя исключительно к хищникам).       тем не менее, она все еще была женщиной.       лололошка тоже все еще была. но прямо сейчас, прямо сейчас эбардо собиралась об этом, блять, забыть. и она, естественно, не будет делать это одна.       лололошка охает, бессовестно разрушая весь свой образ, когда наманикюренные пальцы скребут ее грудь и тянут на себя.       — сможешь заставить меня забыть, что такое член?       лололошка хлопает глазками и льнет к ее груди так, словно впервые это слово слышит. прежде, чем убедить оппонента, убеди себя? похвальная тактика (нет). эбардо надеется, что амнезия заразна и пытается вытрясти из дуры ответ, оттаскивая за челку.       заразным оказывается ее увлечение спорами.       — а сможешь заставить меня забыть мое имя?       эбардо краснеет до того сильно, что над выведенным на этикетке ее кушона «100%-е перекрытие» можно только в голос посмеяться. и подать в суд за обман.       — ха! — рычит она чистые угрозы в перехваченное в опасной близости от своего собственного чужое лицо, — да учитывая, что это все, что ты помнишь, легко!       не то чтобы это был хоть сколько равноценный обмен, но и лололошку дурили достаточно много раз, чтоб научить радоваться и мелочам. поэтому когда эбардо, подменяя все понятия, седлает ее спину, она радостно верещит, словно первая фанатка на концерте любимой группы, и размазывается лицом по кровати. бесстыдно виляет бедрами прямо перед лицом и эбардо вообще не выигрывает от этого всего.       она обязательно выиграет потом, когда на пальцах объяснит этой недо-суккубше, что бросать вызов кому попало (тем более истеричкам с недотрахом) вредно для здоровья.              

&&&

             — ух ты, блять… — топит чистый восторг в стоне лололошка, буквально воет, рвет матрас (да сука, сколько можно?!) гнется навстречу и жмется вокруг нее так голодно, словно это не у нее последний член был меньше недели назад.       — да пошла ты нахуй! — мстительно вталкивает пальцы по костяшки эбардо, задыхаясь от злости и возбуждения.       шейные мышцы бьющейся в экстазе дуры волнами ходят под ее промежностью и эбардо дурно от того, как легко она мокнет. она предпочла бы кончать на пиздатом члене, желательно, чтоб партнер всего себя отдавал ее кайфу. ну или хотя бы в рот этой конченной — что угодно будет лучше ее одновременно жадных и жалких попыток проехаться клитором по чужим позвонкам.       лололошка запрокидывает голову, колотится затылком о задницу, и эбардо на совершенно новом уровне неудобно сидеть. да как эти поэновцы на ней ездят вообще?! эта кобыла бешеная!       эбардо не думает вообще, сдуру выдергивая пальцы, с влажным шлепком и едва ли не убийственным намерением опуская ладонь на дрожащие губы и лололошка визжит, вскакивая на все четыре. эбардо подбрасывает, как на ебаном аттракционе, и она до дрожи кусает губы, отказываясь осознавать с каким азартом скалится до ушей. переворачивает заходящееся подступающим оргазмом тело и обезумевше выдрачивает из зверюги душу.       а потом лололошку выгибает.       нет, даже не так. эбардо смотрит на нее, как на прибойную волну: угадывающуюся на горизонте, оглушительную при ближайшем рассмотрении.       сначала она скребет постельное белье, страшно крюча пальцы и выкручивая запястья и ступни. потом по ногам прокатывается крупная дрожь. эбардо почти забывает двигать рукой, залипнув на плавное сокращение тренированных мышц и капая слюной на вздрагивающий пресс.       и только потом она вскидывается над кроватью вся, едва не сбрасывая с себя почти уютно устроившуюся девушку. эбардо приходится откинуть корпус назад (чтобы заглушить инерцию) и вцепиться в неудобно твердую сейчас грудь (обычно ей это даже нравилось).       одна рука скользит по влажной коже, и эбардо почти ложится на трясущееся оргазмом тело, сжав чужое горло, как поручень в автобусе (не то что бы она когда-либо ими пользовалась и, возможно, это причина почему ассоциация приходит не смотря на то, что стискивает она ее все же бедрами).       лололошка в ответ хрипит до мурашек радостно, и эбардо мало того, что снова зла на нее за это представление. она ей завидует. иссушающе, до зубной боли завидует тому, что эта дура фатально оргазмирует под ней, пока сама эбардо зависла в состоянии ожидания удовольствия, которого даже не сможет получить. каждый гребаный раз, приходя к финишу в этих руках или в этот рот она только и могла, что думать, как бы восхитительно было бы выдоить, оседлать, сожрать чей-нибудь крепкий член. и с каждым разом, честное слово, это становилось только невыносимее.       она, блять, понятия не имела, как с этим справлялась эо! почему вменяемый инструктаж всегда получают те, кто не способен в должной мере его оценить?       лололошка сыто потягивается, разминая сведенные мышцы. эбардо не считает нужным прекратить использовать чужое тело в качестве лежанки.       а аналогия была и правда неплоха — ее покачивает, как на волнах в штиль. интересно, у этих мышц есть вообще хоть какой-нибудь предел в выкрутасах?       если у мышц и есть, то у лололошки он, как, видимо, любое знание о «концах», отсутствует, потому что когда расслабленную тяжелым трудом (злость и петтинг) эбардо переворачивает обратно спиной в кровать, еблище у контрабандистки снова плотоядно голодное. м-мм, вот это обмен веществ… ах, да, они же трахаются.       — моя очередь.       эбардо провожает взглядом выброшенное за борт платье и диву дается, когда только лололошка успела его стянуть. на секунду позволяет себе ощутить уважение к чисто женской рукастости, но вспоминает, сколько бесов переебала эта шлюха, и становится мерзко. с таким богатым опытом и не расстегнуть одну молнию — было бы стыдно. эбардо очень хочется застыдить дуру по полной, но пока что выходит только себя.       — не хочешь? — честно справляется лололошка, бесталантно зеркаля чужую отвращенную гримасу — пытается в эмпатию, наверное. эбардо не сомневается — ставит на то, что сверхебливой ксенофилке без капли стыда при всем старании не удастся понять мучений гетерастки с клинически завышенными стандартами и без парня.       да у нее ноги от возбуждения уже сводит! сейчас кто угодно подойдет, было бы желание, и это единственная причина почему лололошка подходит.       — возьмешь силой, если отвечу нет?       чистая вредность. вызов ради вызова — она всегда так поступала, — и в кои-то веки это работает. лололошка перестает дурачиться и глючит, истекая слюной. эбардо пользуется моментом, чтобы добить, принудительно завершая чужой ход.       — не хочешь?       лололошка дымится, рдеет, жмет на кнопки и не попадает ни по одной, издавая неидентифицируемый набор звуков вместо слов. абсолютно бесполезный рот, умозаключает эбардо, закатывая глаза и прерывая поток бреда поцелуем, по опыту зная, что это эффективно.       оказывается даже слишком — издающей неидентифицируемые звуки очень быстро становится она сама, когда ло наконец сдается победить в игре слов и, как последнее средство, распускает руки.       беспощадно зажимающие клитор пальцы и мнущие грудь ладони внушают уверенность, что эбардо не ждет ничего плохого, только все самое лучшее, и как раз это ужасно.       но выдумывать причины для жалоб она будет потом.       

@@@

      кончив, эбардо еще пару минут уверена, что лололошку она любит.       — давай перепишем мультивселенную? — мурчит она, потому что это все, что у нее заготовлено в быстром доступе. из подходящего моменту, разумеется.       — я люблю тебя, — зарывается в ее волосы лололошка, потому что у нее с мыслеобразованием все еще хуже.       эбардо с отвращением выпихивает ее с постели, заматываясь в рваное покрывало в стиле горящего праведным гневом факела. к, если думать об этом так, то неудивительно, что лололошка забывает соскрести себя с пола, облизывая ее восхищенным взглядом.       — вообще не романтично, — критично выдвигает она, телепортируясь нахуй отсюда.       почему «нахуй» оказывается кабинетом ее личного психолога? ну, как минимум, где-то здесь точно есть хуй…       а еще неучтенная пара сисек. На вкус эбардо, совершенно невпечатляющих.       белла с непонятной эмоцией пищит, забиваясь в изголовье и забывая прикрыться, слишком увлеченная разглядыванием своего лидера.       — это что, блять, такое? — спокойно спрашивает эбардо, всем видом показывая, что избавиться от нее шэрон сможет только вместе с кушеткой. и уйдет эбардо либо со своим срочным сеансом терапии, либо с боем и его премией.       — моя личная жизнь, — не чувствует дискомфорта шэрон, раскинувшись на кровати на манер римского императора. — твою вот наладил, взялся за свою.       эбардо собирается возмутиться, когда спотыкается о формулировку и оказывается выбитой с поля этой словесной баталии. чертова лололошка…       — у тебя пять минут, — сдается она.       шэрон фыркает, явно имея другое мнение.       — три часа.       — три?! — эбардо с беллой ахают это хором. но если первая впечатлена, то вторая явно в ужасе.       — я собирался помыть голову.       у эбардо как будто бы вопросов вообще нет. зато есть три раздражающе свободных часа. блять, она ненавидит бесполезно тратить время.       у нее вообще очень большие планы на время.       — конфисковано, — рявкает она, цепляя забывающую сопротивляться, но не визжать беллу, которой непричастность к истории не мешает оказаться крайней. (в целом, ей как будто бы похуй, чем вызвано внимание к ее персоне…)       — да забирай, — потягивается шэрон.       эбардо реально рада, что неплохо провела время совсем недавно и может быть спокойной в отношении своих реакций на голых и улыбающихся ей с постели парней.       факт, что лололошка успешно отбивала ее влечение к парням, разъедал ее психику изнутри. поэтому она собиралась разъесть эту мультивселенную изнутри.       гнить в одиночестве — не ее стиль.