○o。..。o○
30 апреля 2025 г., 13:01
— Стюарт, ты не можешь просто сопеть в трубку, — устало говорит Мэри.
Этот диалог порядком её вымотал, чтобы решиться на такое ей понадобилось несколько месяцев в постоянных раздумьях о том, не станет ли это очередной ошибкой.
— Стюарт, не молчи, — просит она.
Возможно, это правда было слишком самонадеянно, но, в самом деле, она не просит брата возиться с трёхлеткой самостоятельно, это то, что она как раз просит его не делать, ему просто нужно найти какую-нибудь семью для Абрама. Любящую семью, которой нужен этот ребенок, людей, которые смогут о нём позаботиться, смогут вырастить его вдали от всех ужасов и заставят забыть собственное детство под натиском всей этой любви. Мэри предлагала отдать все свои личные средства, она в любом случае стащила бы у Натана часть его денег, прежде чем пуститься бега, и эти деньги она тоже была готова отдать. Ей просто хочется быть уверенной в том, что ее ребенок вырастет, не зная о мафии, что он забудет весь этот кошмар. Забудет даже её, потому что мать из неё вышла кошмарная, если она не в силах защитить своего ребенка и дать ему всё, в чем он нуждается.
— Стюарт, — умоляюще шепчет она.
Он – единственный, кому можно довериться и единственный, кто мог бы сделать это. До звонка Мэри не сомневалась в том, что Стюарт придет ей на помощь, потому что он обещал это сделать.
Стюарт всегда был для неё рыцарем в сияющих доспехах. Готовый драться хоть с уличными собаками, которые окружили маленькую девочку, хоть с главой клана, который принял несправедливое по отношению к ней решение. Он знал, что Мэри может постоять сама за себя, ни разу не позволил ни себе, ни окружающим усомниться в ее силе, но постоянно повторял это.
«Я буду защищать тебя до тех пор, пока способен это делать».
Мэри чуть не расплакалась, когда услышала это будучи уже беременной. В то время слишком мало вещей доставляли ей удовольствие и мало кто проявлял к ней любовь и заботу, к которым она привыкла благодаря Стюарту, хотя тщательно скрывала это.
Но сейчас Стюарт молчал.
Мэри чувствовала эту мелкую дрожь в пальцах, но только крепче сжимала телефон в руке. Ей было страшно, потому что если брат сейчас скажет «нет», то побег нужно будет отложить на неопределённое время, она готова сбежать одна и передать Абрама в надёжные руки, но не готова бежать с ним, зная, на что обрекает своего сына. На ещё большие страдания, потому что их будут искать, и у него не будет защиты кроме той, что может дать ему Мэри.
— Почему ты просишь спасти только его?
Голос Стюарт слишком напряженный, она не понимает, чем именно это вызвано, но чувствует, как к горлу подступает противный ком. Ее скоро парализует от паники, она ведь была уверена...
— Ты думаешь нас не найдут, если мы будем вдвоём? — она издает глухой смешок. — Я хочу, чтобы он жил, и чтобы у него было детство. Пожалуйста, забудь о том, что Абрам – сын Натана. Помни о том, что он мой. Только мой.
— Об этом и речи не идёт, — Мэри не успевает задуматься о смысле, Стюарт поясняет свои слова, не давая заспорить. — Для меня Абрам – только твой сын. Будем считать, что это было непорочное зачатие.
Она не может сдержать облегчённого вздоха.
— И куда только делась твоя гордость, умоляешь меня так, будто я когда-либо мог тебе отказать, — беззлобно ворчит он. — Я забираю вас обоих. И никак иначе. У Абрама должна быть мать, а у меня – сестра. Ты сейчас одна? В безопасности?
***
— Да ты боишься, — смеется над ним Мэри, укачивая на руках сына, который тянул руки к своему дяде. — Не боюсь, — кривится Стюарт, настороженно поглядывая на ребенка. Он рад видеть её такой: впервые за долгое время радостной, хоть и всё ещё уставшей. Пусть смеётся над ним сколько угодно, если это сделает её счастливой. Но вслух Стюарт не позволит себе признать, что боится взять на руки её сына. Он осознаёт, насколько глупо звучат его отмазки (это не солидно, Мэри, он изгадит мне рубашку, сестра), но будет продолжать придумывать глупые причины, по которым не притронется к просящемуся на руки малышу. По-крайней мере, они забавят сестру. Маленький Абрам явно не сильно расстраивался, когда не получался желаемого, когда дядя не брал его на руки, и не плакал. Ладно, может быть Стюарт правда боится. Абрам выглядит таким маленьким и хрупким, что ему страшно даже касаться его. Каждый раз, когда племянник падал, из-за того, что все еще не мог нормально ходить, а уже пытался бегать и спотыкался о ковры, мебель и даже собственные ноги, Стюарт дергался, уже готовый бежать к нему. Мэри удерживала его своей рукой и выглядела ни капли, не обеспокоенной этими падениями, даже если они выглядели болезненно со стороны. Только улыбалась сыну, оглядывающемуся на неё в попытках понять реакцию, и показывала этим, что все в порядке. Стюарт не понимал её спокойствия и из-за него стал даже немного больше уважать сестру. Но это уважение не помогало ему относиться к племяннику не как к фарфоровой статуэтке, которой достаточно одного неосторожного движения, чтобы разбиться. Слова Мэри о том, что дети гораздо более приспособлены к травмам, чем взрослые, и им сложнее что-то сломать, не успокаивали. Стюарт покрывался холодной испариной просто от мысли о том, что с Абрамом может произойти что-то, что позволит ему убедиться в словах сестры. — Тебе всё равно рано или поздно нужно будет взять его, — беззлобно ворчит Мэри. — К тому моменту он будет не таким крошечным, — он старается убедить в этом не столько сестру, смотрящую на него всё с той же насмешкой, сколько себя. Возможно, Стюарт сам же и накаркал – взять Абрама на руки приходится куда раньше, чем он рассчитывал. Обычно, ночи в их доме были тихими и спокойными, Абрам не был громким ребёнком и большую часть времени молчал и не капризничал. Сначала это беспокоило Стюарта, но со временем он понял, что так, наверное, лучше. Его племянник был смышлёным и умудрялся выражать свое недовольство чем-то не через крик. Правда, причины были не столь радужными: Мэри отказалась рассказывать обо всём, что творил Натан, но Стюарту это не мешало предполагать, что ублюдок позаботился о том, чтобы его сын вёл себя тихо самым жестоким образом. Он работал над этим и над тем, чтобы Натан по-тихому лишился возможности сделать что-то. Стюарт старался устроить ему максимально жестокую, справедливую и болезненную смерть. В тайне от Мэри, естественно. Но последняя неделя выдалась беспокойной – Абрам плохо спал и, кажется, мучился из-за кошмаров. И из-за этого, что логично, плохо спала и Мэри. Она выглядела утомлённой, но ни разу не пожаловалась и Стюарту чудилось странное облегчение, прослеживающееся в каждом ей слове и действии. Силы и Мэри, что логично, не бесконечные – этим вечером она уложила Абрама пораньше, и сама ушла спать ещё до девяти вечера. Стюарт мог лишь надеяться, что этой ночью и сестра, и племянник как следует отдохнут. Но надежды так ими и остались: Стюарт ещё не спал, когда услышал тихий детский плач. Его кабинет был достаточно далеко от комнаты племянника, так что он не сразу обратил на него внимания, а когда ему всё же удалось расслышать это – напрягся. Обычно, Мэри подходила к сыну практически сразу, но в этот раз, кажется, усталость взяла своё и она спала слишком крепко, так что просто не могла расслышать плач Абрама. Решение Стюарт принимает практически мгновенно – нужно пойти самому успокоить племянника и дать сестре выспаться, но уже в детской он растерянно замирает. Он понятия не имел, что делала Мэри, чтобы успокоить сына, а понятия не имел, как правильно вести себя с плачущими детьми, а собственное детство было слишком далеко, чтобы помнить, как успокаивали его, и успокаивали ли вообще. Будить сестру было бы не лучшим решением, если учитывать её усталость, но Стюарт медлил. Умом он понимал, что ему нужно взять Абрама на руки или просто обнять его, как наверняка делал Мэри, она вообще очень много и долго касалась сына, не отказывая ни себе, ни ему в тактильности, но продолжал растерянно стоять посреди комнаты. Абрам замечает его быстро – плач превращается в испуганные, неконтролируемые всхлипы. В темноте приходится сильно напрягать глаза, чтобы рассмотреть племянника, но Стюарт замечает, как он зажал своими маленькими ладошками рот и подавляет вспышку гнева. Он никогда не прекратит проклинать Натана за то, что он сделал с его семьей. — Малыш, всё хорошо, это всего лишь я, — шепчет Стюарт как можно мягче, подходя к кровати и присаживаясь на край. — И я не собираюсь тебя ругать. Абрам только громко всхлипывает, стараясь сильнее вжать руки в лицо. — Всё хорошо, — бормочет он, щелкая выключателем на небольшом ночнике, чтобы видеть лицо племянника. Абрам выглядит до жути напуганным и точно не собирается успокаиваться – слёзы собираются в уголках глаз, и он почти задыхается в своих же всхлипах. Стюарт осторожно отводит его ладони от лица и мягко гладит их большими пальцами. — Твоя мама очень устала, — шепчет он. — И я очень хочу помочь и тебе, и ей. Не скажешь, что она обычно делает, когда ты плачешь? Да, возможно, говорить с трёхлеткой по-взрослому – не лучший из всех существующих вариантов, но что поделать. Стюарт знает, что болтовня хорошо отвлекает в любом возрасте. Если племянник не будет ему отвечать, то он просто сам будет болтать и предлагать варианты, надеясь хотя бы на кивок. — На ручки? — не смело и шепеляво говорит Абрам и сам тянется к нему. — Вокруг комнаты. Если Стюарт и удивляется тому, что Мэри не укачивает его, а носит по комнате, чтобы успокоить, то решает, что это не то, на чём нужно сконцентрироваться. Он поднимает Абрама на руки практически не задумываясь, и так же быстро встаёт, делая первые несколько шагов. Племянник, кажется, чувствует себя вполне уютно в его руках и тихо хихикает сквозь всхлипы. — Буду чаще плакать, — заявляет он важно, когда Стюарт немного подбрасывает его в воздухе, чтобы удобнее перехватить. — Ты выше мамы. Несколько секунд Стюарт испытывает замешательство, а потом насмешливо фыркает. — Так любишь, когда тебя носят на руках? — спрашивает он, стирая пальцем подсыхающие дорожки слёз с его щёк. Абрам весело кивает. По комнате они ходят долго. Спустя время Абрам начинает руками показывать в какую сторону нужно идти, несколько раз они останавливаются у полки с книжками и племянник важно, на каком-то своём детском языке с непонятным словообразованием, рассказывает о книжках и раскрасках. И зевать они начинают практически одновременно, только Абрам отказывается отпускать его – Стюарту приходится не слишком удобно свернуться на детской кровати и позволить племяннику обхватить себя обеими руками. Он убеждает себя, что дождётся момента, когда сон ребёнка станет достаточно крепким и уйдёт к себе, чтобы не занимать собой всё пространство на кровати Абрама, но засыпает под его тихое сопение. Утром Мэри не может удержаться от того, чтобы сфотографировать их на старый плёночный фотоаппарат – слишком умиротворённо выглядят её сын и брат. Настолько, что она решает, что режимом можно один раз и пренебречь, тихо прикрывая дверь в комнату и решая позавтракать в одиночестве, а им приготовить что-нибудь позже.***
Стюарт старался не вспоминать о том, какими были первые дни в родовом поместье для Мэри и Абрама. Его сестра была похожа на собственную тень – бледная, изнервничавшаяся, уставшая и не покидавшая сына не на секунду, даже ради того, чтобы каждого из них мог осмотреть семейный доктор, умевший хранить тайны таким образом, словно и вовсе не знал ни о чём. Стюарту было больно наблюдать за ними обоими, он винил и себя в том, что всё не только произошло, но и зашло настолько далеко. Мэри отказывалась от любой помощи и не подпускала к сыну никого, отказывалась от любой предлагаемой помощи, и Бог знает, сколько сил потребовалась Стюарту, чтобы убедить её в том, что ей нужен отдых, необходима помощь, как медицинская, так и в уходе за сыном. То, что было у них сейчас – чудо, по сравнению с теми, первыми, днями. Он чувствовал себя бессильным и будто говорил со стеной каждый раз, когда обращался к ней. Может быть, он и заслужил это, может быть, Мэри тоже винила его, так же, как и он сам, но опускать руки и бросать попытки достучаться до неё Стюарт не мог. Помогло то, что однажды Стюарт вышел из себя. Помощь требовалась не только Мэри, но и Абраму, который выглядел слишком маленьким и истощённым для своего возраста. Стюарт впервые за всё время повысил голос, потому что состояние племянника его волновало не меньше, чем состояние сестры, а Мэри отказывалась подпускать врача к сыну даже в своём присутствии. Но после этого у неё будто сошла пелена с глаз. Она растерянно смотрела на ребёнка на своих глаза и Стюарт видел, как постепенно к ней возвращается рассудок и осознание. Её апатичность практически сошла на нет, когда она поняла, о чём ей говорят. И нет, идеально не стало. Мэри будто не понимала, что ребёнок – не единственный, о ком нужно заботиться. Стюарт мог понять, почему, но ей нужно было осознать не только необходимость помощи для Абрама, но и помощи для себя. Он с трудом мог сосчитать, сколько раз мысленно перебирал в голове все возможные пытки, которыми можно наградить Натана, которому удалось улизнуть от его людей, обещал, что быстро и легко он не умрёт – будет страдать в миллиарды раз сильнее, чем страдали Мэри и Абрам, которые не могли вернуться к нормальной жизни из-за него. Стюарт напоминает себе о тех днях и о том, как сложно было достичь всего, что есть сейчас каждый раз, когда его люди в очередной раз возвращаются с пустыми руками. Он помнит об этом, когда отправляет их снова и снова с приказом найти Натана и организовать ему личный маленький Ад, который он будет помнить и в посмертии, находясь в настоящем Аду, где ему и место.
